Дождь, что разжигает Пламя

      Когда совет наконец решил, что прятать смерть дальше опаснее, чем объявить её, замок разом превратился в механизм. Двери открывались и закрывались с новым смыслом. Ворота контролировали строже. Слуги исчезали из одних переходов и появлялись в других уже с лицами людей, которым приказали забыть услышанное. Лордов вызывали не для бесед, а для решений. А тех, кто слишком долго думал, начинали окружать молчанием.       Эймонд был там, где от него требовалось быть: рядом с приказами, рядом с охраной, рядом с матерью, когда её лицо становилось слишком неподвижным, и рядом с Кристоном Колем, когда дело касалось силы, которую лучше было не показывать раньше времени.       О скорби никто больше не говорил.       Скорбь требовала формы, которой у Эймонда не было. Приказы были проще. Приказ можно выполнить. Приказ не спрашивает, любил ли ты мёртвого достаточно правильно.       Когда Алисента сказала, что Эйгон исчез, Эймонд даже не удивился.       Он сидел в кресле в материнских покоях, где свечи горели слишком ярко для закрытого утра, а лица вокруг казались вырезанными из воска. Кристон молчал, но по тому, как его пальцы легли на пояс, было понятно: он уже ждал, кому и куда идти. Корона ждала наследника, город ещё не знал, что у него новый король, а сам новый король, как и следовало ожидать, нашёл способ отсутствовать в единственный час, когда его присутствие имело значение.       — Его нужно найти прежде, чем это сделают люди моего отца, — сказала Алисента.       Семья снова делилась на линии прямо внутри одной комнаты: Десница хотел короля, которым можно управлять через совет и страх; королева хотела сына, которого ещё надеялась удержать от худшего. Эймонд видел это ясно и почти с отвращением. Даже сейчас, когда трон был пуст, они спорили не о том, кто достоин, а о том, чьи руки первыми лягут на плечи недостойного.       Эймонд сам вызвался помочь сиру Кристону. Он был хорошим сыном в том смысле, который им всем был удобен: появлялся, когда его звали, шёл, когда нужно было идти, и не исчезал в городских норах в ночь перед собственной коронацией.       Они вышли через боковые ворота, пока Красный Замок ещё не проснулся для объявления, которого ждал. Кристон шёл молча, и Эймонд был благодарен ему за это. Город встретил их утренней грязью, дымом, криком торговцев и запахом сточных канав, которые никакая корона не могла заставить исчезнуть. Внизу, под красными стенами, смерть короля ещё ничего не значила. Люди покупали хлеб, ругались с возчиками, вытаскивали сети, смеялись у лавок. Королевство могло сменить лицо, пока город чистил рыбу.              — Куда он пошёл бы сначала? — спросил Кристон, когда они свернули в более узкую улицу.       Эймонд не сразу ответил. Он смотрел на просыпающуюся Гавань с холодной внимательностью человека, которому неприятно слишком хорошо знать карту чужого падения.       — Там, где никто не спросит, почему принц хочет перестать быть принцем.       Кристон бросил на него короткий взгляд.       — Бордели?       — Сначала, — вышло суше, чем он рассчитывал.       Он не хотел возвращаться туда так скоро. Не из стыда перед Колем и не из внезапного благочестия, которое в этом городе смотрелось бы особенно нелепо. Просто знакомые улицы слишком быстро подняли в памяти ночь, от которой он так тщательно отмывался: сладкие масла, тяжёлые занавеси, рыжие волосы, выбранные не случайно, и утреннюю ясность, с которой стало понятно, что чужое тело не способно заставить забыть.       Эймонд подавил воспоминание резко, почти зло.       Сейчас не было места Лианне Аррен, её голосу в саду и тому, как его собственная дисциплина распалась от одного взгляда на неё. Чем бы ни было то, что случилось между ними, оно принадлежало прежней ночи. Сегодня ему требовалось найти брата и вернуть его к короне, которую тот, вероятно, успел залить вином, страхом или блевотиной.       В заведении на улице Шёлка было полутемно даже утром.       Женщина у лестницы узнала его. Эймонд увидел это по тому, как её улыбка на миг стала не общей, а личной, слишком старой для того, что он хотел бы помнить. Она опустила глаза не от почтения, а от расчёта: люди её ремесла редко боялись принцев бескорыстно.       — Ваше высочество, — произнесла она мягко. — Неожиданный час для визита.       Кристон застыл у входа так, будто сам воздух внутри оскорблял его плащ. Эймонд не оглянулся на него.       — Мы ищем принца Эйгона.       Женщина медленно сложила руки перед собой. На её лице мелькнуло понимание, затем привычная осторожность.       — Многие ищут то, что им не следовало терять.       Эймонд сделал шаг ближе. Не угрожающе. Ему редко требовалось движение, чтобы угроза стала ясной.       — У меня мало времени и ещё меньше терпения для мудрости, добытой в чужих постелях.       Её улыбка стала тоньше. Возможно, другой мужчина принял бы это за обиду. Эймонд видел только оценку: сколько можно сказать и сколько взять за молчание.       — Принц Эйгон давно не выбирает места, где его станут искать первыми, — сказала она наконец. — Его вкусы стали… менее разборчивыми.       Кристон напрягся, но Эймонд не изменился в лице. Эта грязная правда о брате не удивляла его. В их доме удивляло скорее то, что остальные всё ещё умели делать вид, будто не знают.       — Где? — спросил он.       Женщина назвала квартал у бойцовых ям.       Они вышли на улицу без лишних слов. Утро тем временем стало светлее, но от этого город не выглядел чище. Наоборот: свет вытаскивал из щелей всё, что ночью хотя бы пряталось. У бойцовых ям пахло кровью, потом, дешёвым пивом и страхом детей, которых взрослые давно научились не называть детьми, если на них можно ставить монеты. Кристон смотрел так, будто готов был собственноручно поджечь это место, но Эймонд шёл дальше, спокойный до неподвижности.       Им показали мальчика с белыми волосами.       Маленький, грязный, с пустым взглядом и лицом, в котором кровь Таргариенов была видна так ясно, что отрицать её мог бы только слепой или очень хорошо воспитанный придворный. Эймонд остановился перед ним ненадолго. Ребёнок не знал, кто перед ним. Возможно, знал только, что перед людьми в дорогой одежде нужно молчать, если хочешь прожить день без лишней боли.       — Его? — спросил Кристон тихо.       Эймонд не ответил сразу.       У Эйгона были бастарды в городе. Это тоже не было новостью. Но одно дело знать о грязи, другое — видеть, как она смотрит снизу глазами, в которых нет ещё ни имени, ни будущего. Где-то в глубине Эймонд почувствовал не жалость даже, а холодное раздражение. Эйгон умудрялся оставлять после себя следы всюду: в борделях, в ямах, в чужих животах, в лицах детей, которых никто не защитит, и всё равно именно его искали, чтобы посадить на трон.       — Не здесь, — сказал Эймонд.       — Откуда знаете?       — Потому что он труслив, но не настолько глуп, чтобы ждать корону среди тех, кто продал бы его за горсть монет.       Это было несправедливо; как всякое точное презрение, оно не нуждалось в полной справедливости.       След привёл их к септе.       Ирония была почти достойна Эйгона: прятаться среди камня, свечей и молитв после жизни, в которой он осквернял всё, к чему прикасался. У входа уже были люди. Не все — их. Эймонд заметил плащи королевской гвардии раньше, чем Кристон успел произнести имена.       Близнецы Каргиллы. Значит, Отто тоже нашёл нить.       Внутри пахло воском и холодным камнем. Утренние лучи падали через высокие окна на пол, где свет казался почти чистым. Эйгон сидел у подножия одной из колонн, не величественный, не испуганный даже, а раздражённый тем, что его нашли. Волосы сбились, лицо было бледным, одежда помята. Он выглядел не как будущий король, а как человек, которого вытащили из чужой постели раньше, чем он успел придумать ложь.       — Ну вот, — сказал Эйгон, когда увидел брата. — Мать всё-таки решила прислать того, кто умеет ходить прямо.       Эймонд остановился в нескольких шагах.       Он должен был почувствовать облегчение. Задача почти выполнена. Король найден. Мать получит сына раньше Десницы, если Кристон справится быстрее людей Отто. Механизм продолжит работу.       Вместо этого он почувствовал только старую, сухую злость.       — Встань.       Эйгон рассмеялся, но в смехе не было настоящего веселья.       — Чтобы ты отвёл меня к ним? К трону, к толпе, к короне, которую я не просил?       — Твоя просьба никого не интересует.       — Вот видишь? — Эйгон поднял на него мутный, но удивительно ясный взгляд. — Ты уже говоришь как король. Может, им стоило искать тебя.       Несколько мгновений братья смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше правды, чем во всех речах малого совета. Эйгон, старший сын, которому всё доставалось по праву рождения и которому ничто не было нужно достаточно сильно. Эймонд, второй, который изучал историю, философию и меч, который подчинил Вхагар, который сделал из собственной боли дисциплину — и всё равно стоял здесь не для того, чтобы получить корону, а чтобы поднять с пола того, кому её принесут.       — Если бы они пришли за мной, — сказал Эймонд тихо, так, чтобы услышал только брат и, возможно, Кристон, — им не пришлось бы искать долго.       Эйгон моргнул. На его лице на миг появилось что-то почти трезвое.       — Так возьми её.       Слова повисли в септе так легко, будто не могли разрушить королевство. Эймонд смотрел на брата и вдруг понял, что ненавидит его не только за слабость. За возможность отказаться. За то, что Эйгон мог смотреть на трон как на цепь, тогда как Эймонд всю жизнь видел в нем венец.       — Встань, — повторил он.       На этот раз в голосе было меньше брата и больше приказа. Дальше всё случилось быстро: движение у входа, шаги Каргиллов, резкий голос одного из близнецов, требующего передать принца Деснице. Кристон развернулся первым. Внутри септы, где люди приходили молиться о милосердии, металл прозвучал слишком громко. Эйгон попытался отступить, но Эймонд схватил его за ворот и удержал без видимого усилия.       — Отпусти, — процедил Эйгон, дёрнувшись. — Семеро, Эймонд, я не скот.       — Тогда перестань заставлять людей вести тебя как скот.       Эйгон ударил его локтем, не сильно, скорее от унижения, чем с настоящей надеждой вырваться. Эймонд мог бы ответить. На миг рука сама сжалась так, что брату наверняка стало больно. Но он не ударил. Не из милосердия. Удар оставил бы след, а будущего короля нельзя было привести матери с разбитым лицом до того, как толпа успеет его увидеть.       — Эймонд, отпусти меня. Я сяду на корабль, и никто больше не найдёт меня. Ты станешь королём, получишь то, чего всегда желал.       Возможно, Эймонду стоило согласиться. Предложение было заманчивым, очень.       Кристон тем временем оттеснил одного из близнецов к колонне, второй отступил, понимая, что схватка в септе может стать скандалом. Приказы, угрозы, тяжёлое дыхание, шаги по камню — всё смешалось, но длилось недолго. Дольше всего длился взгляд Эйгона, когда он понял, что его всё-таки заберут.       Не потому, что он согласился.       Потому, что кто-то сильнее решил за него.       Эймонд повёл его к выходу.       Снаружи город уже шумел громче. Люди не знали, что мимо них ведут короля. Не знали, что мёртвый Визерис лежит за закрытыми дверями. Не знали, что к вечеру их могут позвать кричать имя человека, который ещё утром прятался от собственного венца.       Эйгон шёл неровно, но уже не сопротивлялся. Кристон держался рядом, лицо оставалось суровым до неподвижности. Эймонд не смотрел на брата чаще, чем требовалось. Он смотрел вперёд, на дорогу к Красному Замку, и чувствовал, как внутри окончательно закрывается всё, что ещё ночью пыталось быть живым.       Лианна более не переступит стену между ними.       Эйгон получит корону без желания.       А Эймонд снова сделает то, что должен.       К тому времени, когда они вошли через боковые ворота, он уже вернул себе нужное лицо: холодное, собранное, без единой лишней трещины. Мать увидит сына, который выполнил приказ. Дед — фигуру, которую всё ещё можно поставить там, где нужно. Кристон — принца, достойного доверия. Эйгон — младшего брата, который ненавидит его достаточно, чтобы не дать ему сбежать от собственной судьбы.       И никто из них не спросит, чего хотел бы сам Эймонд.       Это было к лучшему.       Вопросы такого рода в их доме всегда приходили слишком поздно.

***

      Драконье Логово было построено для чудовищ, но в тот день в нём держали людей. Эймонд подумал об этом ещё до того, как толпа заполнила огромный каменный круг до краёв. Их вели внутрь потоком: горожан, ремесленников, торговцев, мелкую знать, придворных, рыцарей, дам, слишком испуганных, чтобы спрашивать, зачем их подняли так рано и почему ворота за спиной закрываются с таким тяжёлым звуком. Всё это называлось коронацией. Всё это должно было стать свидетельством народной воли, верности, торжества порядка после тихой смерти старого короля.       На деле это было загоном.       Власть часто начиналась именно так: с дверей, закрытых изнутри, и людей, которым оставляли лишь один путь — смотреть туда, куда им укажут.              Эймонд стоял рядом с семьёй, неподвижный, собранный, в чёрном, с повязкой на лице и с выражением, которое Двор давно научился принимать за равнодушие. За последние дни он почти сросся с этим лицом. Оно было полезным. При нём слуги говорили меньше, стража двигалась быстрее, Кристон не тратил лишних слов, а люди Отто смотрели на него как на клинок, лежащий на столе: не свой, не чужой, но достаточно острый, чтобы с ним считаться.       Горе не имело такого удобного вида.       Поэтому Эймонд оставил горе там, где оставлял всё, что мешало руке: глубоко, плотно, без права всплывать в неподходящий час.       Эйгона вывели к возвышению.       Брат выглядел лучше, чем утром в септе, и от этого Эймонду стало почти неприятнее. Его умыли, одели, поправили волосы, спрятали следы ночи, страха и нежелания под золотом, чёрным и торжественностью. Теперь толпа видела не человека, которого пришлось искать среди грязи города, не сына, готового бежать от собственной короны, не пьяного мальчишку, оставившего по Гавани следы куда хуже винных пятен. Она видела наследника.       Стоило лишь достаточно хорошо подобрать свет, ткань и слова — и даже пустота начинала казаться предназначением.       Эймонд смотрел прямо перед собой.       Так было безопаснее.       Пока краем глаза не зацепил знакомый силуэт.       Она стояла не близко, среди тех, кого привели как благородных свидетелей и живое доказательство, что великие дома присутствуют при рождении нового порядка. Не рядом с королевской семьёй, разумеется. Не там, где её можно было бы принять за часть решения. Скорее на границе видимости: достаточно заметно для дома Аррен, достаточно далеко для доверия. Серо-голубая ткань платья терялась среди чужих цветов, но волосы — светло-рыжие, собранные сдержаннее, чем в ночь приёма, — всё равно поймали взгляд быстрее, чем он успел приказать себе не искать.       Эймонд отвернулся почти сразу, но это всё равно было слишком поздно.       Он увидел её лицо: спокойное, бледное, с той ровностью, которая у Лианны никогда не означала пустоты. Она смотрела не на Эйгона. Не сразу. Сначала — на толпу, на закрытые проходы, на стражу, на людей, которым приказали стать свидетелями. Эймонд понял это выражение до того, как успел назвать его. Лианна видела не праздник. Она видела клетку, только больше прежних.       И, возможно, именно поэтому его взгляд снова вернулся к ней.       Проклятье.       Он должен был думать о брате, о матери, о толпе, о том, как быстро беспорядок может стать бунтом, если слухи о смерти Визериса обернутся не тем криком. Он должен был думать о Рейнире, о Деймоне, о драконах на Драконьем Камне, о лордах, которых ещё нужно склонить. Должен был думать о короне, которая сейчас ляжет на голову человека, не сумевшего самостоятельно дойти до неё.       А не о женщине, которая несколько ночей назад трепетала под его губами. Пекло.       Мысль возникла как вспышка и тут же стала раздражением. Эймонд подавил её резко, почти зло. Лианна была здесь не для него. Она была здесь потому, что её привели, как привели остальных. Она была свидетельницей, залогом, частью чужого расчёта. И если он станет смотреть на неё иначе, то сам превратит её в слабое место, которое рано или поздно заметит кто-нибудь вроде Эйгона, Отто или матери.       Так правильно, сказал он себе.       Не смотреть.       Не искать.       Не думать.       Но мысли уже перестали быть строем. Они стали полем, на котором приходилось удерживать линию.       Корона блеснула в руках верховного септона.       Толпа стихла. В огромном пространстве Драконьего Логова стало слышно, как факелы шипят в держателях, как кто-то кашлянул у задних рядов, как ткань платья шуршит у ног Алисенты. Эйгон стоял на возвышении, и на одно короткое мгновение в его лице мелькнуло почти детское замешательство. Потом золото опустилось на его голову.       Король.       Слово прокатилось по Логову не сразу. Сначала его произнесли те, кто знал, когда нужно кричать. Потом те, кто понял, что молчание может быть опасным. Потом толпа подхватила звук, и он вырос, ударил о камень, вернулся многократным эхом.       Король Эйгон.       Брат поднял меч, и рев стал громче. В этот миг на лице Эйгона что-то изменилось: растерянность уступила место голоду. Толпа смотрела на него, кричала ему, поднимала руки к нему, и человек, который ещё недавно говорил, что не хочет короны, вдруг начал понимать, что корона может дать то, чего ему всегда не хватало, — не долг, не власть даже, а чувство, что весь мир наконец вынужден смотреть.       Эймонд увидел это и почувствовал не удивление, а усталое презрение.       Он знал Эйгона слишком хорошо, чтобы надеяться на что-то иное. И всё же где-то под презрением шевельнулось старое, сухое, почти постыдное: если бы это был он, никому не пришлось бы вытаскивать короля из города, отмывать, уговаривать, прятать грязь под золотом. Если бы это был он, трон получил бы человека, который готовился всю жизнь не потому, что ему обещали, а потому, что ему ничего не обещали.       Эта мысль была опасна.       Он убрал её туда же, куда убирал всё опасное. Почти получилось.       Пока взгляд снова не нашёл Лианну.       Она не кричала с толпой.       Не демонстративно; достаточно было того, что вокруг кричали все. Её губы были сомкнуты, пальцы сжаты на складках платья, лицо обращено к возвышению, но взгляд — не вполне. На миг Эймонду показалось, что она смотрит не на Эйгона с короной, а на него, стоящего чуть в стороне от сияния, как тень при чужом триумфе.       И в этой невозможной, почти воображаемой точке ему вдруг услышалось: Эймонд.       Не вслух. Конечно, не вслух.       Просто память ударила так ясно, будто её голос прошёл сквозь рев толпы и нашёл его под бронёй роли. Эймонд сжал челюсть. Внутри снова вспыхнула злость — на неё, на себя, на это имя, которое не имело права звучать здесь, среди короны, меча и людей, уже готовых служить новому порядку.       Он снова отогнал её образ.       И именно в этот миг земля под ними взорвалась.       Сначала был звук. Не крик, не грохот даже — удар, идущий снизу, из тех глубин, где камень должен быть неподвижным. Потом пол у дальнего края Логова раскололся, толпа взревела уже иначе, не славя, а спасаясь, и из-под земли поднялась красная смерть. Мелеис.       Пыль, каменные обломки, крики, тела, толпа, рванувшая во все стороны. Запах страха ударил сильнее дыма. Огромная голова драконицы поднялась над людьми, красная чешуя блеснула в свете факелов, и Рейнис Таргариен в седле смотрела на новую королевскую семью сверху вниз так, как смотрят те, кто мог бы закончить войну до её начала — если бы выбрал огонь.       Эймонд выхватил меч.       Это движение было быстрее мысли. Наконец-то мир стал понятным: угроза, расстояние, семья за спиной, дракон впереди, смерть на одном вдохе. Алисента шагнула к Эйгону. Кристон бросился ближе. Стража метнулась в бессмысленном стремлении закрыть людей от того, от чего сталь не закрывает. Эймонд стоял там, где должен был стоять, и чувствовал, как всё в нём собирается в знакомую форму.       Опасность.       Вот с ней он умел говорить.       И вдруг, среди рёва Мелеис и криков толпы, его мысль сорвалась в сторону.       Лианна.       Это было хуже страха.       Не потому, что он испугался за неё сильнее, чем за мать или Хелейну; он не позволил бы себе такой лжи. Но мысль пришла слишком быстро, слишком лично, без приказа и без пользы. Она прошла сквозь строй его рассудка, как вражеская стрела через щель в доспехе. Где она? У какого выхода? Не прижата ли толпой? Успела ли отступить к колоннам? Видит ли Мелеис? Понимает ли, что если драконица откроет пасть, никто в этом зале уже не будет ни залогом, ни принцем, ни королём — только пеплом?       Эймонд ненавидел себя за эту мысль в тот же миг, как она возникла. Но всё равно искал её взглядом.       Пыль делала воздух серым. Люди метались, падая под ноги друг другу. Где-то у боковой колонны он увидел серо-голубое, вспышку рыжих волос, тонкую фигуру, которую едва не сбил отступающий лорд. Лианна удержалась — сама, уцепившись за камень, потом резко оттолкнула от себя чью-то руку, которая в панике тянула её назад, и помогла подняться пожилой женщине, упавшей у ступеней. Даже сейчас, среди чужого ужаса, она не стала просто спасаться. Глупо. Упрямо. Почти зло.       Живая.       Слово возникло не его голосом и не голосом Эйгона. Просто возникло.       Эймонд заставил себя отвернуться обратно к Мелеис.       Он не мог идти к Лианне. Не мог даже смотреть слишком долго. Он стоял между драконицей и коронованным братом, и весь зал, вся корона, вся будущая война требовали от него быть тем, кем он был полезен: принцем с мечом, всадником Вхагар, человеком, который не дрогнет перед огнём.       Рейнис могла сжечь их всех.       Одним словом. Одним вдохом.       Эймонд почувствовал, как рядом Эйгон застыл не как король, а как мальчик, которого внезапно привели к настоящей цене короны. Алисента стояла перед ним, маленькая перед пастью дракона, но не отступала. Хелейна была где-то позади — бледная, неподвижная, словно уже слышала этот грохот раньше во сне. Всё это он видел. Всё учитывал.       И всё равно где-то на краю сознания оставалась Лианна у колонны как незащищённый фланг.       Мелеис взревела.       Жар её дыхания прошёл по залу, хотя огня не было. Люди закричали снова. Пальцы Эймонда сжались на рукояти меча так сильно, что боль стала почти приятной: простая, ясная, правильная боль. Её можно было использовать.       Рейнис смотрела на них долго.       Потом драконица развернулась.       Когда Мелеис рванула к выходу, воздух ударил вслед за её крыльями так, что факелы почти погасли. Пыль и крики остались. Коронация, которая минуту назад должна была стать рождением власти, теперь стала сценой, где власть впервые увидела, что её могут раздавить из-под земли.       Эймонд не сразу опустил меч.       Его единственный глаз следил за проёмом, в котором исчезла красная драконица, но мысли уже перестраивались, как войско после неожиданной атаки. Рейнис не убила их. Значит, она выбрала предупреждение. Значит, полетит на Драконий Камень. Значит, Рейнира узнает скоро, если уже не знает. Значит, война больше не лежит за горизонтом; она только что раскрыла крылья над их головами.       Политика снова вернулась первой.       Так должно было быть.       И всё же, когда Кристон начал выкрикивать распоряжения, когда мать повернулась к Эйгону, когда толпа ещё пыталась понять, можно ли уже выжить, Эймонд позволил себе один взгляд к колоннам.       Лианны там уже не было.       Её уводили или она ушла сама; он не знал. На камне остался только обронённый кусок серо-голубой ленты, почти втоптанный в пыль чужими ногами. Возможно, не её. Возможно, просто обрывок от чьего-то платья. Но взгляд задержался на нём на долю мгновения дольше, чем следовало.       Потом Эймонд отвернулся. Хватит. Мысли и правда стали полем боя. На одном краю — корона, брат, мать, драконы, Рейнира, война. На другом — имя, произнесённое в саду, шея под его губами, серо-голубая ткань среди паники, и нелепая, яростная мысль, что если Мелеис сожгла бы зал, он так и не узнал бы, успела ли Лианна выбраться.       Он убрал это глубже. Потому что битвы выигрывают не те, кто не имеет слабостей, а те, кто не позволяет слабости командовать.       Эймонд повернулся к брату-королю.       Эйгон стоял под короной, бледный, потрясённый и впервые за всё утро почти трезвый. Толпа больше не кричала его имя с восторгом. Люди стонали, плакали, выбирались из пыли, и новый король уже был не чудом, а причиной ужаса, свидетелем которого они стали. Эймонд смотрел на него и чувствовал, как внутри снова выстраивается холодная, знакомая ясность.       Пламя зажглось не там, где его ждали.       И теперь всё, что они называли порядком, придётся защищать огнём.

***

      Лианна долго не могла избавиться от ощущения каменной пыли во рту.       Её не было там — не на языке, не на губах, не на ладонях, которые служанка позже оттирала влажной тканью с почти испуганной тщательностью. И всё же пыль осталась внутри. Она стояла в горле, царапала каждый вдох, возвращала к тому мгновению, когда пол Драконьего Логова раскололся, толпа перестала быть толпой и превратилась в одно огромное испуганное тело, а из-под земли поднялась Мелеис.       До этого Лианна думала, что понимает, что такое власть Таргариенов.       Драконы. Кровь. Железный трон. Имена, которые произносили осторожнее других. Приказы, спрятанные под вежливостью. Люди, которых перемещали из зала в город, из города в покои, от окна — к стене, чтобы они не оказались там, где их присутствие становилось неудобным.       Но в Драконьем Логове она поняла другое: власть была не только в том, кто сидит на троне. Власть была в том, чтобы запереть сотни людей внутри камня и назвать это торжеством. В том, чтобы заставить их кричать имя короля, которого многие увидели впервые уже под короной. В том, чтобы страх быстро переоделся в верность, пока двери закрыты, а стража стоит у выходов.       Эйгон поднял меч, и люди кричали.       А потом появилась Мелеис — и тот же крик стал животным ужасом. Лианна помнила не всё. Паника дробила память на отдельные острые куски: локоть чужого мужчины, ударивший её в плечо; пожилая женщина, упавшая у ступеней; чьи-то пальцы, вцепившиеся в её рукав; горячий воздух от драконьего дыхания, хотя огонь так и не сорвался. Она помогла женщине подняться почти машинально, сама не понимая, почему не бросилась к ближайшему выходу вместе с остальными. Возможно, потому что в тот миг всё равно стало ясно: если драконица решит сжечь зал, никто не успеет стать ни быстрее, ни знатнее, ни важнее.       Все станут одинаковыми.       Пеплом.       Эта мысль не отпускала её и после, когда их вывели из Логова, когда в замке начали говорить о чуде спасения, дерзости Рейнис, слабости охраны, предстоящем ответе Драконьего Камня. Лианна слушала обрывки и думала только о том, как тонка была разница между коронацией и общей могилой.       И ещё — о том, что в тот миг, среди пыли и криков, она всё-таки искала взглядом Эймонда.       Не потому, что он мог бы спасти её от Мелеис. Это было бы смешно. Даже Вхагар не было рядом. Не потому, что он имел над ней право. Не потому, что ночь в саду что-то обещала. Просто её взгляд сам нашёл его.       Он стоял у королевской семьи с мечом в руке, в чёрном, неподвижный перед красной драконицей так, будто страх других только возвращал ему правильную форму. Не мягкий человек из сада, не тот, чьи губы касались её шеи, не тот, кто устал делать вид, будто не ищет её. Там, перед Мелеис, он снова стал тем, чем его видел двор: принцем, оружием, всадником Вхагар даже без дракона рядом.       И, к собственному ужасу, Лианна не смогла решить, какое из этих лиц было настоящим.       Возможно, оба.       Возможно, именно это и было самым опасным.       После коронации она стала чаще выбирать закрытые платья.       Не сразу и не так заметно, чтобы это выглядело признанием. Просто рука сама тянулась к высоким воротам, к более плотным тканям, к рукавам, скрывающим кожу. То тёмно-синее платье, из-за которого всё началось — или, честнее, из-за которого стало уже невозможно делать вид, будто ничего не началось, — осталось в сундуке. Лианна смотрела на него однажды утром дольше, чем следовало, потом закрыла крышку и велела служанке принести серое.       Ей казалось, что так будет легче.       Если спрятать шею, может быть, исчезнет память о губах.       Если убрать волосы строже, может быть, она перестанет вспоминать, как его пальцы отводили прядь от кожи.       Если стоять дальше, смотреть меньше, говорить ровнее, может быть, тело наконец поймёт то, что разум давно повторял: ей нельзя хотеть того, что не принадлежит ей ни по праву, ни по обещанию, ни по будущему.