Дождь, что разжигает Пламя

      Лианна вернулась в покои слишком тихо для человека, который всего лишь нарушил вечерний порядок.       Служанка, дожидавшаяся у двери, поднялась с кресла так поспешно, будто сама уже успела испугаться своего ожидания. На её лице мелькнуло облегчение, затем любопытство, затем привычное благоразумие, и Лианна была почти благодарна ей за то, что ни один из этих вопросов не стал словами. В Красном Замке люди выживали не только тем, что умели слушать, но и тем, что умели вовремя не спрашивать.       — Вы промокли, миледи? — спросила служанка, подходя ближе со свечой.       — Нет, — ответила Лианна.       Это было правдой почти настолько, насколько ложью. В саду не было дождя. Ночная сырость коснулась подола, волос, рукавов, но не оставила на ней того явного следа, который можно было бы объяснить погодой. И всё же Лианна чувствовала себя так, будто вышла из воды: кожа была слишком чувствительной, дыхание слишком глубоким, а место на шее, которого коснулись губы Эймонда, жило отдельно от всего тела — горячее, тайное, невозможное.       Она позволила расстегнуть платье, вытащить шпильки, распустить волосы. Служанка говорила что-то тихое о позднем часе, о том, что в коридорах королевского крыла сегодня странно много стражи, о том, что туда уже дважды вызывали мейстеров. Лианна слушала и не слушала одновременно. Слова проходили мимо, пока пальцы служанки распутывали пряди у затылка, и каждый лёгкий рывок возвращал её не в покои, а к тому мгновению в саду, где чужая рука убрала волосы от её шеи.       Эймонд       Имя, произнесённое без титула, теперь казалось поступком. Не случайным звуком, не слабостью, не тем, что можно было отозвать утром и спрятать за «вашим высочеством». Она назвала его так, потому что в тот миг титул стал бы ложью, и эта правда пугала сильнее поцелуя. Поцелуй можно было назвать срывом. Желание — опасной ошибкой ночи. Но имя… имя означало, что она уже увидела его там, куда не имела права смотреть, и всё равно позвала.       Лианна села у зеркала, пока служанка убирала гребни и ленты. В отражении лицо казалось спокойным, почти чужим. Ни один придворный не прочёл бы на нём ничего непозволительного: усталость после длинного дня, бледность, тень под глазами. Но сама Лианна видела больше. Видела, как губы хранят не сказанную фразу. Как щёки всё ещё помнят жар, хотя ночной воздух давно должен был его забрать. Как голова чуть поворачивается в сторону, будто хочет проверить, не осталось ли на шее следа.       Следа не было.       Это почему-то не принесло облегчения.       Когда служанка наконец ушла в соседнюю комнату, оставив у кровати чашу с водой и чистую сорочку, Лианна не легла сразу. Она подошла к окну и отодвинула тяжёлую ткань ровно настолько, чтобы увидеть узкую полосу ночного двора. Красный Замок не спал. Где-то внизу прошли двое стражников, слишком быстро для обычного обхода. В дальнем переходе мелькнул свет факела. Потом ещё один. Дверь у внутреннего крыла открылась и закрылась почти без звука, но в этой осторожности было больше тревоги, чем в шуме.       Слова служанки вернулись запоздало: мейстеров вызывали дважды.       Лианна прижала пальцы к подоконнику. Холод камня помог не думать о коже у шеи, о руке на талии. Но холод не мог вытеснить всего. За стенами замка умирал король, вокруг его постели, вероятно, уже собирались люди, которые умели превращать смерть в решение, а Лианна стояла в своей комнате и думала о том, что завтрашний день не принесёт ей ничего хорошего, она чувствовала это.       Сон не пришёл. Девушка лежала на спине, глядя в темноту над пологом, и слышала каждый звук так отчётливо, будто ночь приблизила стены к её кровати. Шаги в коридоре. Шёпот за дверью. Дальний скрип петель. Иногда ей казалось, что всё стихло, и тогда собственное сердце становилось слишком громким. Стоило закрыть глаза, как сад возвращался: белые цветы, влажный воздух, его лицо в темноте, пальцы у её волос, губы на шее — сперва осторожные, почти невозможные, потом ощутимее, глубже, уже не случайность.       Она перевернулась на бок и сильнее прижала одеяло к груди.       Это должно было стать ошибкой, которую утром можно будет спрятать.       Но Лианна уже не знала, кому молиться, чтобы завтра сохранить хоть какое-то самообладание.

***

      Эймонд тоже не спал.       Он покинул сад и долго шёл по переходам, не выбирая самый короткий путь. Не потому, что не знал дороги к своим покоям, а потому, что возвращаться туда означало остаться наедине с тем, что случилось. В комнате было бы слишком тихо. Слишком много места. Слишком легко почувствовать на губах тепло её кожи и признать, что никакая дисциплина не стёрла его.       Он дошёл до окна в одном из верхних коридоров и остановился там, где сквозь узкую арку был виден сад. Отсюда нельзя было разглядеть фонтан, белые цветы россыпью лежали внизу, дорожки терялись в тени, и всё казалось таким невинным, словно несколько минут назад там не было ничего, что могло бы разрушить остатки его благоразумия.       Эймонд коснулся пальцами собственных губ и почти сразу убрал руку, разозлившись на это движение.       Эймонд       Воспоминание само всплыло. То, как она произнесла это, казалось наваждением. Ему следовало отступить, но вместо этого он коснулся её шеи губами. Первое прикосновение было скорее вопросом. Второе — ответом. Он сорвался, потому что она не оттолкнула его, потому что её рука сжала его рукав, потому что её дыхание сбилось, и от этого у него внутри рухнуло что-то, что он годами называл контролем. Он остановился не потому, что не хотел большего. Он остановился потому, что ещё смог вспомнить границы.       Эймонд оттолкнулся от каменного подоконника и пошёл дальше. У дверей королевского крыла было больше людей, чем обычно. Стражники стояли не расслабленно, как при долгом дежурстве, а с той напряжённой прямотой, которую никто не объясняет вслух. В глубине перехода мелькнул великий мейстер с помощником; оба шли быстро, и один из них держал в руках ларец с лекарствами. Из-за закрытых дверей донёсся приглушённый голос Алисенты, слишком тихий, чтобы разобрать слова, и Эймонд вдруг понял, что сад, желание и Лианна не отменили того, что ночь вокруг них давно уже принадлежала смерти.       Он не вошёл к отцу.       Не сразу.       Сначала стоял в коридоре, глядя на резное дерево двери, и чувствовал странное, почти постыдное сопротивление. Визерис был его отцом, но не тем отцом, которого мальчик с выбитым глазом когда-то искал в зале, полном взрослых голосов. Король умел быть добрым там, где доброта ничего не стоила, и беспомощным там, где от него требовалась жестокая справедливость. Эймонд давно научился не ждать от него того, чего тот не дал. И всё же человек за этой дверью умирал, а вместе с ним умирала последняя возможность когда-нибудь услышать от него что-то, что уже не прозвучит.       Не извинение.       Не признание.       Хотя бы взгляд.       Такой, каким Лианна посмотрела на его шрам.       Эта мысль была почти предательством, и Эймонд сжал челюсть так сильно, что боль отдала в висок.

***

      Ближе к рассвету замок изменился окончательно.       Это не было похоже на обычную тревогу. Никто не закричал. Не зазвонили колокола. Не распахнулись двери, не побежали слуги по всем галереям. Наоборот — звуки стали мягче, движения осторожнее, и именно эта осторожность сказала больше любого объявления. Внутренний двор словно вымер. У королевского крыла сменили стражу без обычных команд. Кого-то срочно вызвали к башне Десницы. Сир Кристон прошёл через переход быстрым шагом, с лицом человека, которому уже отдан приказ, но ещё не позволено произнести его суть.       Лианна услышала это из своей постели.       Не слова — движение. Красный Замок никогда не бывал по-настоящему тихим, но эта тишина была другой, натянутой и глухой. Она села, не зажигая свечи. В соседней комнате что-то шепнула служанка, затем оборвала себя на полуслове. За дверью прошли двое. Потом ещё один человек, быстрее, почти бегом, но шаги сразу стихли, словно его остановили и заставили вспомнить, что даже спешка теперь должна быть бесшумной.       Лианна не знала наверняка, но догадалась.       Она подошла к двери и остановилась, не касаясь ручки. В коридоре говорили вполголоса; разобрать удалось только отдельные куски: «королева», «Десница», «никому не сообщать», «пока не…». Потом голоса отдалились.       Когда она вернулась к окну, небо над Гаванью уже начинало сереть.       В другом крыле замка, за дверями, куда её никогда не допустили бы, Визерис Таргариен умер в своей постели. Возможно, с именем дочери на губах. Возможно, с бредом, который кто-то рядом уже превращал в волю. Возможно, просто как старик, чьё тело наконец отказалось держать корону, семью и гниющую боль дольше, чем могло.       Но Красный Замок не разрыдался.       Он затаился.       И в этой новой тишине Лианна вдруг поняла, что ночь в саду принадлежала последнему часу прежнего мира. Там, среди белых цветов, она ещё могла думать о желании как о самой большой опасности. Теперь же опасность стала шире, холоднее, выше любой стены. Она уже шла по коридорам, закрывала двери, меняла стражу, посылала людей за людьми и собирала власть там, где ещё не успела высохнуть смерть.

***

      Эймонд стоял в королевском крыле, когда ему сказали окончательно.       Не громко. Не торжественно. Один из мейстеров склонил голову, Алисента закрыла глаза, и этого оказалось достаточно. Несколько мгновений никто не двигался. В этой тишине была скорбь, но рядом с ней уже стояло другое — расчёт, страх, долг, будущая корона, брат, которого ещё нужно будет найти или удержать, Рейнира, Деймон, драконы, присяги, кровь.       Он должен был почувствовать себя сыном.       Но на него уже смотрели как на принца.       Алисента произнесла его имя — «Эймонд» — и оно прозвучало не так, как вчера в саду. В материнском голосе была боль, настоящая, но сразу оплетённая необходимостью. Ему следовало думать о дверях, которые нужно запереть, о людях, которых нельзя выпускать, о брате, которого теперь придётся искать или удерживать. Всё это было проще скорби. Приказы имели форму, долг — направление, опасность — лицо. Скорбь же требовала от него быть сыном, а сыном Визериса он так и не научился быть без злости.       Мысль о Лианне пришла некстати — почти раздражающе. Не как утешение. Хуже: как воспоминание о том, что совсем недавно кто-то произнёс его имя без короны, без пользы, без ожидания приказа. В этом крыле такое воспоминание было слабостью. Эймонд подавил его прежде, чем оно успело стать чем-то большим.       К рассвету старый мир закончился не криком, а шёпотом. Всё, что ночью было жаром, именем и дыханием у шеи, теперь должно было быть заперто так же надёжно, как двери королевских покоев. Смерть Визериса не дала Эймонду времени ни на раскаяние, ни на желание, ни на попытку понять, что именно он потерял. Она поставила его туда, где он всегда оказывался полезнее всего: рядом с приказом, рядом с опасностью, рядом с будущей кровью.       И если где-то под этим всё ещё жило имя, произнесённое Лианной в саду, он сделал с ним то же, что делал со всякой болью. Убрал глубже. Туда, откуда оно не должно было мешать руке.

***

      На третий день тишина в Красном Замке стала почти осязаемой.       Смерть короля всё ещё не называли смертью. Говорили о недомогании, о распоряжениях королевы, о необходимости не тревожить покои Его Величества. Говорили тихо, учтиво и так осторожно, что каждое слово лишь сильнее выдавало ложь. Живой Двор не ведёт себя так. При живом короле стражу не меняют в темноте без обычных команд, мейстеры не ходят с лицами, высушенными бессонницей, а слуг не останавливают у поворотов, чтобы напомнить: языки иногда стоят дороже золота.       Лианна не знала официально. Её держали в стороне мягко, как держат дорогую вещь под покрывалом: не грубо, не под замком, но достаточно последовательно, чтобы она с каждым часом яснее понимала своё положение. Прогулки стали короче. Сопровождение — внимательнее. Ответы — вежливее и пустее. Если она спрашивала, можно ли пройти в библиотеку, ей говорили, что сегодня лучше отдохнуть. Если просила о саде, ей предлагали внутреннюю галерею. Если в коридоре слышались быстрые шаги, её сопровождение тут же вспоминало о другом пути.       Так не охраняют гостью. Так убирают свидетеля.       В тот день ей позволили пройти в малую септу при женских покоях. Возможно, потому что молитва считалась безопасной. Возможно, потому что никто уже не верил, что в стенах Красного Замка осталось место, где молитва действительно могла что-то изменить.       На обратном пути сопровождавшая её дама задержалась у дверей, чтобы поговорить со стражником о каком-то распоряжении королевы. Лианна сделала несколько шагов вдоль галереи, не столько из непослушания, сколько из усталости стоять на месте там, где каждый ожидал от неё именно неподвижности.       За поворотом, у окна, сидела Хелейна. Сначла Лианна подумала, что она сидит в одиночестве, но потом заметила, что у дальней стены стояла служанка с опущенными глазами. Она держалась так тихо, что казалась частью гобелена. Хелейна сидела на низкой скамье, держа на коленях вышивку. Свет из окна ложился на её волосы, на бледное лицо, на тонкие пальцы, которые двигались медленнее обычного. На ткани под иглой уже почти проступал мотылёк — белёсый, с тонкими крыльями, окружённый тёмными стежками, будто ночь пыталась пришить его к себе.       Лианна остановилась, не решаясь ни уйти, ни подойти. В обычный день она поклонилась бы и прошла дальше, не навязывая принцессе своего присутствия. Но обычные дни закончились где-то той ночью, когда замок начал говорить шёпотом. Хелейна подняла голову сама.       — Леди Аррен, — произнесла она мягко, без удивления. — Вы тоже ищете место, где можно дышать тише?       Вопрос был странным, но не бессмысленным. С Хелейной так бывало: её слова будто шли не прямой дорогой, а подземным ручьём, и смысл проступал не сразу, зато почти всегда холодил пальцы. Лианна поклонилась.       — Я не хотела тревожить вас, принцесса.       — Вы не тревожите. Тревожат те, кто ходит быстро и делает вид, что не спешит. Хелейна снова посмотрела на вышивку. Игла прошла сквозь ткань и вышла обратно, утягивая за собой тёмную нить. На мгновение Лианне показалось, что шов лёг слишком туго, почти раня крыло мотылька.       — В замке много таких людей сейчас, — осторожно сказала Лианна.       — Да. Они закрывают двери, чтобы смерть не вышла наружу, но смерть не любит двери. Она просачивается через щели.       Лианна почувствовала, как холод прошёл по спине.       Служанка у стены не подняла глаз. Может быть, привыкла. Может быть, боялась услышать слишком много.       Лианна подошла ближе, достаточно, чтобы говорить тише, но не настолько, чтобы нарушить хрупкое одиночество принцессы.       — Вам не следует говорить это вслух.       Хелейна улыбнулась едва заметно.       — Потому что все делают вид, будто не знают?       Ответить было нечего. Лианна опустила взгляд на вышивку и вдруг поняла, что мотылёк не летит. Его крылья были расправлены красиво, почти нежно, но тёмные стежки вокруг делали его похожим не на живое существо, а на то, что уже поймали и прикололи к ткани.       — Мне очень жаль, — сказала она тихо.       Фраза была недостаточной. Почти нелепой. Так говорят, когда нет права сказать правду, когда горе стоит в комнате, но его имя нельзя произнести. Лианна сама услышала эту слабость и почти пожалела, что заговорила.       Хелейна, однако, не отвернулась.       — О нём? — спросила она.       Лианна не сразу смогла ответить.       Хелейна провела большим пальцем по краю вышивки, не глядя на неё.       — Или о нас?       Эти слова оказались страшнее любых прямых. Потому что в них было не только о Визерисе. О дочери, которой не позволили скорбеть как дочери. О жене, которую никто не спрашивал, чего она боится. О детях, которых скоро начнут показывать как продолжение короны. О сыновьях, превращённых в оружие. О женщинах, сидящих у окон, пока мужчины за дверями решают, как назвать смерть законом.       Лианна медленно села рядом, оставив между ними приличное расстояние.       — О вас, — сказала она наконец. — И о нём тоже.       Хелейна несколько мгновений молчала. Потом кивнула, будто этот ответ оказался достаточно точным, чтобы не требовать поправки.       — Когда умирает человек, все должны плакать, — произнесла она. — Когда умирает король, все сначала считают.       Игла снова вошла в ткань. На этот раз нить запуталась, и Хелейна долго смотрела на маленький узелок, не пытаясь расправить его. Лианна вдруг вспомнила приём, Эйгона, его шутки, руку Флорис на рукаве Эймонда, лицо Алисенты, холодное и внимательное. Вспомнила Эймонда в саду: «Я устал делать вид, что не ищу вас». Вспомнила, как он отступил, потому что ещё мог.       Теперь, вероятно, уже не мог даже подойти.       — Он не отдыхает, — сказала Хелейна, не поднимая глаз от вышивки. — Даже когда стоит на месте.       Лианна не сразу поняла, о ком она говорит, но пальцы сами сжались на складке платья.       — Принц Эймонд?       Хелейна протянула нить сквозь ткань, и тёмный стежок лёг у самого края белого крыла.       — У него внутри всегда есть место для меча. Теперь туда положили ещё и корону, хотя она не ему.       — Он скорбит? — вопрос сорвался тише, чем она рассчитывала.       Хелейна посмотрела на окно, за которым серый свет лежал на камне внутреннего двора. Долго молчала, и Лианна уже решила, что ответа не будет.       — По-своему, — наконец сказала принцесса. — У некоторых горе не течёт наружу. Оно становится острым внутри.       Лианна почувствовала, как эти слова ложатся слишком точно. Эймонд и правда был таким: всё, что должно было стать слезами, становилось краем клинка, холодным словом, выпрямленной спиной, рукой, сжатой на рукояти или на собственном самообладании.       — Жаль, что я ничем не могу помочь, — сказала она.       Хелейна вдруг посмотрела на неё внимательнее.       — А вы хотите?       Вопрос был тихим. Почти детским по простоте. Оттого увернуться от него оказалось невозможно.       Лианна могла сказать, что принц не нуждается в её помощи. Что это не её место. Что она не имеет права вмешиваться в горе королевской семьи. Все эти ответы были бы правильными и мёртвыми.       — Не знаю, — произнесла она честно.       Хелейна кивнула, будто «не знаю» иногда было ближе к правде, чем любое уверенное признание.       — Тогда не тяните за нить, если не видите, куда она пришита. Можно распустить не только узел.       Лианна опустила взгляд на мотылька. Тёмная нить вокруг него действительно натянулась слишком туго; если потянуть не там, вся вышивка могла перекоситься.       — А если нить уже тянется сама?       Хелейна улыбнулась печально.       — Тогда берегите пальцы.       В галерее послышались шаги. Сопровождавшая Лианну дама наконец вспомнила о своей подопечной и появилась у поворота с лицом, на котором обеспокоенность боролась с желанием не выглядеть обеспокоенной.       — Леди Аррен, — произнесла она. — Вас ждут в покоях.       Конечно, ждут, подумала Лианна. В эти дни всех ждали там, где их было удобнее держать.       Она поднялась. Перед уходом ещё раз посмотрела на Хелейну: на светлые волосы, на бледные пальцы, на мотылька, почти пришитого к темноте.       — Простите, если я нарушила ваше одиночество, принцесса.       — Нет, — сказала Хелейна. — Иногда одиночество становится слишком большим для одного человека.       Лианна поклонилась и пошла к сопровождающей, чувствуя на себе взгляд принцессы до самого поворота. Когда она оглянулась, Хелейна снова сидела над вышивкой, но теперь не шила. Просто держала иглу над тканью, словно не решалась сделать следующий стежок. И Лианна вдруг поняла: Хелейна потеряла отца, но ей не позволили стать дочерью в этой потере. Её горе спрятали вместе с телом короля, занавесили, заперли, поставили под охрану и назвали необходимостью.       Так же, как самого Эймонда сейчас прятали внутри принца.       Так же, как Лианну прятали внутри залога.              В Красном Замке даже скорбь должна была ждать разрешения.

***

      На пятый день тишина в Красном Замке стала похожа на ткань, натянутую слишком туго.       Лианна уже не пыталась спрашивать. Ответы всё равно приходили одинаковые: королева занята, король отдыхает, проход в западное крыло временно закрыт, в библиотеку лучше отправиться позже, в сад сегодня не стоит. Слова менялись местами, но смысл оставался прежним: ждите там, где вас поставили, и не пытайтесь увидеть, что происходит за дверями.       Она научилась ходить медленнее.       Не потому, что смирилась. Просто быстрый шаг привлекал внимание, а внимание в эти дни стало опаснее прямого запрета. В коридорах было слишком много стражи, слишком мало случайных людей и слишком много лиц, которые делали вид, будто не знают ничего сверх положенного. Даже слуги двигались иначе: тише, ближе к стенам, с опущенными глазами.       После короткой молитвы в малой септе Лианну вели обратно к покоям. Рядом шла дама из окружения королевы, чуть позади — служанка, впереди, у поворота, стражник уже отступал к стене, пропуская их. Всё было правильно, чинно, почти скучно. И именно поэтому, когда из бокового перехода показались сир Кристон Коль и принц Эймонд, Лианна почувствовала это как удар под рёбра.       Он шёл не один.       Сир Кристон держался рядом, на полшага позади, но в его присутствии было больше надзора, чем сопровождения. За ними следовали двое стражников с закрытыми лицами и тяжёлыми плащами, будто весь коридор стал частью распоряжения, которое никто не произносил вслух. Эймонд был одет в чёрное, строже обычного; серебро волос было убрано аккуратно, повязка лежала безупречно, лицо казалось спокойным до неподвижности. Но Лианна уже не верила его неподвижности.       Она увидела то, что другие, возможно, приняли бы за тень от окна: усталость под единственным глазом, более резкую линию скул, сухую сжатость губ. Он словно стал тоньше за эти дни, не телом даже, а чем-то внутри; будто всё лишнее в нём выжгли бессонницей, оставив только сталь, долг и ту холодную форму, в которой ему снова предстояло быть полезным.       После сада это было почти невыносимо.       Не потому, что он не смотрел на неё. Как раз наоборот: он позволил себе взглянуть лишь на мгновение, коротко, осторожно, будто каждое лишнее движение глаз могло стать признанием. Но этого мгновения хватило, чтобы между ними вспыхнуло всё, чему здесь не было места: белые цветы, тёплая ночь, его пальцы у её шеи, её собственная рука на его рукаве, его имя, произнесённое слишком тихо и слишком честно.       Лианна остановилась и поклонилась.       Она знала, что должна сказать. При свидетелях, в коридоре, под взглядом Кристона, рядом с дамой королевы, в замке, где смерть ещё не получила имени, но уже распоряжалась каждым шагом, у неё не было права на другое обращение.       И всё равно, когда она произнесла:       — Ваше высочество, — ей показалось, что это слово не просто легло между ними, а закрыло дверь.       Она увидела, что это кольнуло его. Увидела не по лицу — лицо осталось безупречным, почти ледяным, — а по крошечной задержке дыхания, настолько малой, что другой человек не заметил бы. Возможно, он ждал не этого. Возможно, хотел услышать своё имя так же, как в саду: без короны, без страха, без чужих глаз. Возможно, сам ненавидел себя за это желание в тот же миг, как оно возникло.       Он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет.       — Леди Аррен.       Её имя из его уст тоже стало формой. Безопасной. Чужой. В нём не было ни сада, ни желания, ни почти сорванной меры. Только придворное признание присутствия: я вижу вас, но не имею права видеть.       Кристон Коль смотрел вперёд, однако Лианна чувствовала его внимание так же ясно, как холод камня под подошвами. Дама королевы рядом чуть напряглась, вероятно, надеясь, что обмен любезностями этим и ограничится. Лианна тоже надеялась. И в то же время невыносимо хотела, чтобы Эймонд сказал хоть что-нибудь ещё. Не нежное. Не тайное. Даже не личное. Просто что-то, что доказало бы: за этим холодом он всё ещё там.       Эймонд, казалось, понял это желание и именно поэтому сделал то, что должен был.       Он обрубил его.       — В эти дни коридоры не место для лишних задержек, — произнёс он спокойно, обращаясь будто бы ко всем сразу и ни к кому лично. — Леди Аррен следует проводить в покои.       Фраза была приказом. Не резким, не грубым настолько, чтобы кто-то мог назвать его невежливым, но именно потому почти невыносимым. Дама королевы немедленно склонила голову, служанка опустила глаза, стражник у поворота выпрямился. Для любого свидетеля это был всего лишь принц, требующий порядка в тревожные дни.       Для Лианны — холодная рука, отодвигающая её обратно на место.       Она не знала, что именно стояло за этим тоном. Не могла знать. Ещё несколько ночей назад ей показалось, что за титулом она увидела человека; в саду, среди белых цветов, он сказал, что устал делать вид, будто не ищет её, и его губы на её шее были слишком настоящими, чтобы назвать это простой ошибкой. Но теперь перед ней стоял принц Эймонд Таргариен — собранный, чужой, почти ледяной, — и распоряжался ею так, будто все эти мгновения принадлежали не ей, а ночи, которую он уже успел закрыть за собой.       Лианна почувствовала, как внутри поднимается не обида даже. Стыд.       Тот самый, старый, хорошо знакомый: за то, что поверила слишком быстро, захотела слишком явно, решила, будто её увидели иначе, чем принято видеть удобных девочек из неудобных домов. Она ведь знала, как это бывает. Мужчины при дворе умели смотреть так, будто в их взгляде есть обещание, хотя на самом деле там было только настроение. Принцы, наверное, умели это ещё лучше.       Все принцы немного такие, подумала она — и тут же возненавидела себя за эту мысль.       Потому что какая-то часть её всё ещё не хотела помещать Эймонда рядом с Эйгоном, рядом с теми, кто берёт чужое смущение как развлечение. Она помнила его руку у своей раны. Помнила, как он задержал дыхание, открывая шрам. Помнила, как поцеловал её ладонь не как человек, который забирает, а как человек, который не знает, чем ответить на бережность.       Но память не была доказательством. И это был жестокий факт.       Лианна заставила себя поднять взгляд. На один миг. Не дольше. Она хотела увидеть там хоть что-то, за что можно было бы удержаться: след сада, бессонницу, боль, злость на необходимость говорить при свидетелях. Но лицо Эймонда оставалось неподвижным. Усталость в чертах лица, холодность, отстранённость — всё это могло значить горе, долг, раздражение, бессонницу. Могло значить что угодно, но видимо не её.       Поэтому она сказала лишь:       — Как пожелаете, ваше высочество.       Слова вышли ровными. Даже слишком ровными.       Эймонд едва заметно отвернулся, и Лианна не смогла понять, задело ли его обращение или он просто уже забыл, что недавно хотел слышать иначе. Он прошёл мимо неё первым — не задержался, не коснулся, не сказал ничего тише общего тона. Только когда его плечо оказалось на расстоянии одного вдоха, она уловила запах холодного воздуха, кожи, стали и слабой горечи бессонной ночи.       Этот запах ударил неожиданно сильно.       Потому что тело помнило то, во что разум уже пытался не верить.       Лианна не оглянулась. Она продолжила путь к своим покоям рядом с дамой королевы, чувствуя, как каждый шаг возвращает её в прежнюю роль: леди Аррен, залог, гостья, которую следует проводить, вещь, которую перемещают туда, где она не помешает. Лицо её оставалось спокойным. Когда сопровождающая сказала что-то о благоразумии принца,             Лианна даже кивнула.       Внутри же всё стало тихим и больным.       Может быть, в саду она действительно услышала то, чего не было.       Может быть, он искал не её, а способ забыть собственный день.       Может быть, тот «Эймонд» существовал только в темноте, где принцам иногда позволено быть людьми, пока утром они снова не вспоминают, что люди вокруг них — лишь обстоятельства.       А если это было не так, если за его холодом всё же стояло что-то большее, Лианна всё равно не могла позволить себе верить без доказательств.       Не здесь.       Не после всего.       Эймонд хотел услышать имя и получил титул.       Лианна хотела назвать его человеком, но перед ней снова стоял принц.       И между этими двумя невозможностями вырос не просто Красный Замок — а все годы, за которые она научилась не просить любви там, где ей могли предложить только место.

***

      Эймонд прошёл мимо первым.       Не ускоряя шага. Не оборачиваясь. Не позволяя себе ни одного движения, которое сир Кристон, стража или дама королевы могли бы прочесть иначе, чем требовала обстановка. В коридорах сейчас даже тень могла стать докладом, а взгляд — уликой. Он знал это слишком хорошо, чтобы позволить себе роскошь быть неосторожным.       И всё же успел увидеть её лицо.       Всего на миг — когда произнёс, что леди Аррен следует проводить в покои. Лианна не побледнела, не дрогнула, не выдала себя ничем настолько очевидным. Она была слишком хорошо воспитана для такого. Но что-то в её взгляде изменилось: не погасло даже, а будто отступило внутрь, туда, куда не дотягивается чужая рука. Совсем недавно ночью она стояла перед ним среди белых цветов. Сегодня между ними снова была пропасть.       Так правильно, подумал он.       Мысль была холодной и ясной. Так было безопаснее для неё. Безопаснее для него. Безопаснее для всего, что ещё не успело стать ошибкой, но уже подошло достаточно близко. Пусть видит перед собой принца, а не мужчину, который искал её по замку после ужина, потому что не мог вынести её отсутствия. Пусть злится, пусть сомневается, пусть возвращается за стены собственного достоинства. Это лучше, чем дать ей повод поверить, будто он способен сейчас быть для неё чем-то иным.       Так правильно.       Не мягко. Не благородно. Именно правильно. Если Лианна Аррен решит, что сад был минутным желанием, которое утром снова стало приказом, она отступит. Злость защитит её лучше нежности. Гордость удержит там, где его собственное благоразумие уже однажды не удержало.       Он почти заставил себя быть довольным этим выводом. Почти.       Потому что в тот миг, когда её взгляд ушёл внутрь и лицо стало ровным до невозможности, Эймонд понял: она поверила. Или начала верить. И это было именно то, чего он добивался.       Так почему же внутри поднялось такое глухое, бесполезное бешенство?       Сир Кристон что-то произнёс рядом — о распоряжениях королевы, о людях Десницы, о том, что времени мало. Эймонд ответил не сразу. Внутри всё ещё звучало её «как пожелаете, ваше высочество», слишком ровное, слишком послушное, слишком похожее на дверь, закрытую с другой стороны.       Он сжал пальцы за спиной так сильно, что ногти впились в ладонь.