Дождь, что разжигает Пламя

      Эймонд вернулся в Красный Замок на рассвете теми переходами, где стража привыкла не задавать вопросов, а слуги — опускать глаза раньше, чем успевали что-либо увидеть. Город за спиной ещё держался на его одежде: дымом, мокрым камнем, чужим теплом, сладкими маслами, от которых хотелось немедленно избавиться. Он шёл быстро, с лицом настолько ровным, что всякая тревога в нём казалась невозможной, но под этой ровностью оставалась злость — не шумная, не горячая, а холодная до тошноты.       Ночь ничего не решила.       Она только доказала, что случайное тело, даже если оно красивое, не способно вытравить из памяти женщину, которая однажды коснулась его шрама и не отвернулась.       Он собирался пройти к своим покоям, умыться, сменить одежду и не думать о Лианне Аррен хотя бы какое-то время. Но, кажется, боги утратили к нему свою милость. У бокового перехода, где каменные ступени спускались к саду, его взгляд сам остановился. Там, среди мокрой зелени, стояла Лианна. Она была не одна; у дальней арки дожидалась служанка, делая вид, что рассматривает кусты, хотя на самом деле внимательно следила за тем, чтобы госпожа не нарушала приличий слишком явно.       Утренний свет лежал на волосах Лианны мягче свечей, и всё в ней казалось тише, чем вчера в зале: простое платье, небрежно собранные после сна пряди, лицо без той нарочитой придворной собранности, за которой она так часто пряталась. Она наклонилась к белым цветам, но не коснулась их, только провела пальцами над лепестками, будто боялась оставить след.       Эймонд остановился в тени перехода.       Девушка не видела его, и именно это почему-то сделало мгновение почти невыносимым. Вчера он смотрел на её открытую шею при сотне свечей, под взглядами Баратеонов, Эйгона, матери и всего двора; теперь она стояла в саду, не пытаясь быть ни ярче, ни смелее, ни красивее для чьих-либо глаз, но от этого желание не оказалось слабее. Чище в своей опасности. Менее пригодным для тех грубых объяснений, которыми он пытался закрыться ночью.       Ему захотелось подойти.       Спросить, почему она встала так рано. Услышать её голос без музыки, без Флорис Баратеон у его рукава, без Эйгона, умеющего превращать чужое смущение в забаву. Возможно, даже сказать что-нибудь ровное и пустое, лишь бы снова стоять достаточно близко, чтобы знать: она настоящая, а не память, с которой невозможно справиться.       Он не подошёл.       Не в этом запахе. Не после той ночи. Не с этой злостью на себя, которая сделала бы любое слово грубее, чем Лианна заслужила.       Ему захотелось смыть с себя прошлую ночь. Оттереться до скрипа два раза, три, пять.       Эймонд развернулся и пошёл к своим покоям быстрее, чем прежде. Вода, холодная почти до боли, ждала его там; чистая одежда, повязка, порядок — всё, чем можно было вернуть лицу прежнюю форму. Но пока он поднимался по лестнице, память всё равно держала его за горло: не чужие руки, не чужие волосы, а Лианна среди влажных цветов — спокойная и недосягаемая, как нечто, к чему нельзя приблизиться грязным.       К полудню Красный Замок уже жил другим напряжением.       Принцесса Рейнира должна была прибыть вслед за сыновьями, и об этом говорили не громко, но повсюду. В коридорах чаще встречались люди Отто. У дверей королевских покоев прибавилось стражи. Слуги переносили блюда, ткани и письма с такой торопливостью, будто каждый поднос мог оказаться частью будущего приговора. Имя Рейниры произносили вполголоса, и каждый раз после него в воздухе оставалось нечто большее, чем простая осторожность.       Лианне распоряжение передали после завтрака.       Не как приказ, разумеется. В Красном Замке приказы редко приходили к ней в настоящем виде. Ей сообщили, что королева сочла полезным позволить ей поездку в город: посетить септу у нижних ворот, забрать заказанные ленты и ткани у торговца, пройтись немного в сопровождении дамы и двух стражников, если погода позволит. Всё звучало почти заботливо. После нескольких дней при дворе свежий воздух города должен был пойти леди Аррен на пользу.       Лианна выслушала и поблагодарила. Она, конечно, хотела бы выбраться из замка ненадолго, но ей было очевидно — её убирали. Не грубо, не запирая, не выставляя за дверь, а мягко, с почтительной улыбкой и сопровождающими лицами. Достаточно далеко от тронного зала, от Рейниры, от чёрно-красной свиты, от тех разговоров, где её кровь Долины могла вдруг оказаться слишком заметной.       Из окна дома торговца она всё же увидела прибытие.       Карета остановилась у улицы, потому что дорогу к замку на время расчистили для процессии. Лианна стояла за узким стеклом, едва отодвинув занавеску, и смотрела, как мимо поднимается к Красному Замку свита принцессы Рейниры. Чёрное и красное среди серого камня. Деймон Таргариен рядом, опасно спокойный даже издалека. Сыновья, которых Лианна уже видела. И сама Рейнира — не образ из писем, не имя, которым в Долине прикрывали надежды и страхи, а женщина из плоти и крови, возвращающаяся в дом отца так, будто весь город задержал дыхание.       Лианна не могла рассмотреть её лица хорошо, но и этого ей было достаточно. Она отпустила занавеску прежде, чем сопровождающая дама успела заметить, как долго она смотрела. Сердце билось ровно, даже слишком, и от этой ровности стало холоднее. Её не просто увезли из замка на время. Её лишили даже возможности стоять в одном зале с женщиной, чьё имя было причиной её собственного положения при дворе. Кровь, дом, верность, залоги, союзы — всё это снова оказалось словами, которыми другие люди двигали её жизнь, не спрашивая, достаточно ли ей воздуха.       Когда Лианна вернулась, двор уже гудел слухами о Дрифтмарке.       Король явился.       Это повторяли чаще всего, как чудо и угрозу одновременно. Визерис, почти мёртвый, всё-таки вышел к трону. Сам поднялся. Сам сел. Сам произнёс волю. Потом имя Веймонда Велариона шептали уже иначе — коротко, испуганно, с быстрыми взглядами по сторонам. Кто-то сказал, что Деймон обезглавил его прямо в зале. Кто-то возразил, что не обезглавил, а рассёк голову, и эта поправка прозвучала ещё страшнее, потому что люди в этом замке, кажется, были способны спорить даже о форме ужаса. Лианна слушала и понимала: день, начавшийся как придворная игра, закончится кровью, а Двор всё равно найдёт способ назвать это порядком.       Эймонд не видел её ни в тронном зале, ни в переходах после.       Сначала это было почти удобно. Он сказал себе, что леди Аррен и не следовало присутствовать при споре о Дрифтмарке, особенно сегодня, особенно рядом с Рейнирой. Так было разумно. Так было безопасно. Так распорядилась бы его мать, и, вероятно, именно так она и распорядилась.       Но к вечеру это разумное объяснение стало раздражать.       На семейном ужине, где король, истончившийся почти до призрака, пытался собрать за одним столом то, что давно уже треснуло глубже костей, Эймонд чувствовал себя так, будто сидит внутри чужой молитвы. Визерис говорил о семье, о любви, о том, что они должны увидеть друг друга такими, какие они есть, пока ещё есть время. Рейнира произносила тост. Алисента отвечала. На несколько мгновений даже могло показаться, что всё возможно удержать — если достаточно сильно хотеть, если закрыть глаза на кровь, бастардов, старые ножи, шрамы и то, что уже не чинится.       Эймонд не верил.       Потом Люцерис засмеялся.       Не громко, не обязательно зло, возможно, даже не над ним. Но старые раны редко ждут доказательств, прежде чем открыться. Смех ударил туда, где под чёрной повязкой уже давно не было глаза, но всё ещё жила память о мальчике, который однажды оказался на полу с кровью на лице, а взрослые вокруг решили, что мир всё равно должен продолжаться. Тост о сильных мальчиках сорвался с губ почти сам — холодный, выверенный, слишком точный, чтобы назвать его случайностью.       Дальше был шум. Поднятые голоса. Резкие движения. Чужие руки, удерживающие, разнимающие, возвращающие всех на места, где уже ничего нельзя было вернуть. Вся эта семья, подумал Эймонд с ледяной ясностью, была устроена так: сначала тебя ранят, потом требуют не напоминать о крови за ужином.       А Лианны не было.       Эта мысль возникла там, где ей не следовало возникать. Среди Рейниры, Люцериса, материнского взгляда, Эйгона, семейной злости, отцовской беспомощной надежды. Её не должно было быть в этом вечере, и всё же именно отсутствие вдруг стало громче присутствия многих.       Она видела его шрам.       Она видела то, что в нём могло быть жестоким.       Она сказала, что страх и отвращение — не одно и то же.       И теперь её не было нигде, где он мог бы хотя бы убедиться, что она всё ещё существует в пределах этого замка, а не снова убрана чьей-то рукой в сторону, как неудобная фигура. После ужина Эймонд не пошёл к своим покоям.       Он знал, что делает.       Сначала проверил путь к её комнатам, не подходя слишком близко: у дверей было тихо, служанка сказала кому-то за створкой, что миледи уже вернулась, но не принимала гостей. В библиотеке горели две свечи и сидел только мейстер. В галерее, где она иногда останавливалась у карт, было пусто. Тогда Эймонд почти сразу понял, куда идти.       Сад.       Конечно.       Лианна Аррен всегда искала воздух там, где ей запрещали дышать.

***

      Сад был слишком тихим для ночи, когда весь замок, даже не видевший семейного ужина, всё равно ощущал его последствия.       Воздух стоял влажный и тёплый, напитанный запахом земли, белых цветов и камня, который за день вобрал в себя солнце, а теперь медленно отдавал его темноте. В фонтане падала вода, и этот ровный звук делал тишину не спокойнее, а глубже. Красный Замок за спиной словно дышал осторожно: двери закрывались мягче, слуги говорили тише, стража у внутренних переходов стояла прямее обычного. Старый король был ещё жив, но сама ночь уже казалась такой, будто пришла за ним заранее.       Лианна стояла у дорожки, где густые кусты скрывали часть сада от окон. Она снова нарушала правила, и на этот раз не могла сослаться ни на незнание, ни на случайность. День был слишком длинным, слишком щедрым на чужую волю. Утром её увезли в город под видом заботы: септа, торговцы, ткани, сопровождающая дама, двое стражников за спиной. Всё было устроено прилично, даже любезно, и именно эта любезность унижала сильнее прямого приказа. Её не заперли, не выгнали из зала, не назвали опасной. Её просто убрали с дороги.       Поэтому ночью она вышла в сад.       Не ради прогулки. Ради воздуха.       Шаги за спиной появились не сразу. Сначала где-то у арки коротко звякнул металл, затем тишина сдвинулась, будто в неё вошёл человек, которому она уступила место против воли. Лианна не обернулась. Не потому что не узнала. Она не обернулась именно потому что узнала.       — Вас сегодня долго не было в замке, — произнёс Эймонд.       Он не сказал «я искал». Не спросил, где она была. Не напомнил о правилах. Но в этих словах было всё сразу: и поиски, и раздражение от собственного беспокойства, и признание, которое он не собирался делать мягче.       Лианна провела пальцами по влажному каменному бортику фонтана. Холод помогал держаться ровнее.              — Королева распорядилась, чтобы я увидела город, — ответила она. — Очень заботливо с её стороны.       Эймонд остановился позади, достаточно близко, чтобы его присутствие стало частью её дыхания, и достаточно далеко, чтобы всё ещё можно было назвать это разговором. Лианна чувствовала его усталость почти кожей.       — Вы видели её, — сказал он.       Это не было вопросом.       Лианна наконец повернулась. В темноте Эймонд казался жёстче, чем днём: чёрная одежда, серебро волос, повязка, лицо, собранное так тщательно, будто любое живое движение могло выдать слишком многое. Но под этой собранностью было напряжение, и теперь Лианна уже умела его узнавать.       — Из окна, — сказала она. — Так ведь безопаснее.       Эймонд смотрел на неё долго, и на этот раз в его взгляде не было привычной холодной защиты. Вернее, она была, но треснувшая.              — Для тех, кто боится, что вы окажетесь не там, где вас поставили.       Эти слова задели сильнее, чем Лианна ожидала. Не потому что были грубыми, а потому что были точными. Целый день её действительно переставляли: от покоев к карете, от кареты к септе, от септы к торговцу, от окна — обратно в замок. Она снова была фигурой, которую убрали из зала, пока другие большие дома с правильной стороны короны смотрели друг на друга открыто.              — Вы пришли вернуть меня в покои? — спросила она, словно сама испугалась наступившей тишины.       — Нет.       Одно слово. Никакого объяснения, за которым можно было бы спрятаться.       Лианна почувствовала, как сердце ударило сильнее. Он пришёл не по приказу, не из‑за правил и не как принц, отвечающий за порядок. После всего дня, после ужина, после Рейниры, после отсутствия, которое он не назвал беспокойством, Эймонд пришёл сюда сам.       Он не сразу продолжил. Взгляд его скользнул по её лицу, задержался на губах лишь на долю мгновения, затем ушёл ниже — к шее, где несколько выбившихся прядей касались кожи у края воротника. Лианна увидела это и больше не смогла сделать вид, что не понимает.       Вот оно.       Не Флорис. Не слухи. Не политика. Не колкость, не игра, не придворная дуэль.       Это.       Тот самый край, к которому они оба всё это время шли, притворяясь, будто просто спорят, просто видят друг друга слишком ясно, просто случайно помнят прикосновения дольше, чем положено.       Принц сделал шаг ближе. Медленно, почти мучительно спокойно, оставляя ей время отойти. Лианна могла бы это сделать. Должна была бы. За её спиной был фонтан, рядом — белые цветы и потемневшие листья, впереди — человек, который за последние дни стал опаснее любой клетки, потому что впервые рядом с ним ей хотелось не только просто выжить.       Влажный воздух вокруг вдруг показался слишком густым. Лианна медленно вдохнула, пытаясь унять жар, поднявшийся под кожей, но с каждым ударом сердца становилось только хуже. Тёплая сырость сада словно дрогнула, собралась ближе к ней и тут же истончилась; листья у фонтана перестали блестеть так явно, будто ночная влага ушла с них невидимым дыханием. Вода продолжала падать, но звук её стал глуше, мягче, почти дальним.       Эймонд заметил перемену лишь краем сознания. Сад стал суше, теплее, теснее, но после дня, проведённого среди крови, семейной ненависти и притворного мира, он не стал искать объяснений в воздухе.       Он смотрел на Лианну.       — Я устал делать вид, что не ищу вас, — сказал он.       Фраза прозвучала негромко, почти сухо, но именно эта сухость лишила её возможности принять сказанное за порыв. Он не просил, не украшал, не пытался смягчить. Просто положил правду между ними — как клинок на стол.       Лианна закрыла глаза на короткое мгновение.       — Вам не следовало этого говорить, — почти прошептала она.       — Я знаю.       Он знал все причины молчать. Знал их лучше неё. И всё равно стоял здесь.       Лианна открыла глаза.       — Я не имею права хотеть, чтобы это было правдой.       Эймонд не двинулся, но она увидела, как эта фраза прошла через него. Не как победа, а как удар, которого он ждал и боялся.       — А вы хотите? — спросил он.              Она могла бы спрятаться за титулом. За «ваше высочество», за «леди Аррен», за домом, долгом, Флорис, Рейнирой, королевой, умирающим королём, за всем Красным Замком. Но его шаги привели его сюда намеренно, а её собственное тело предало её раньше, чем она успела выбрать безопасную ложь.       Лианна не сказала «да», только опустила взгляд.       Этого оказалось достаточно.       Нет — хуже. Этого оказалось больше, чем если бы она произнесла ответ вслух. Слово можно было бы оспорить, отвергнуть, назвать ошибкой ночи, слабостью, страхом, чем угодно. Но этот опущенный взгляд, этот короткий сбой дыхания, эта невозможность солгать сразу — всё это сказало ему правду без защиты.       Эймонд поднял руку и коснулся выбившейся пряди у её шеи.       Не лица. Не губ. Не плеча. Только волос, тёплых от её кожи, лёгких под пальцами, почти невинных, если бы между ними ещё оставалось что-то невинное. Жест можно было бы назвать случайным. Заботой. Попыткой убрать прядь, прилипшую к коже. Он сам почти успел дать этому объяснение, пока пальцы не задели край её шеи и Лианна не вдохнула так тихо, что это едва можно было услышать — но он услышал. Конечно, услышал.       — Эймонд, — имя сорвалось с её губ дрожащим шёпотом. Не «ваше высочество». Не «принц Эймонд». Просто имя — его имя, оставленное без короны, без защиты, без той придворной стены, за которой они оба прятались с первого дня. Оно прозвучало не как победа в их давней игре и не как уступка. Скорее как последняя попытка остановить его человеком, а не должностью.       И именно поэтому остановить не смогло.       Что-то в нём сорвалось не грубо, не шумно, но окончательно. Он весь день был сыном, братом, принцем, оружием при семейном столе, человеком со старой раной, которую снова подняли на смех. Он всю ночь до этого пытался доказать себе, что желание можно свести к телу и оставить в чужой комнате вместе с монетами. Утром увидел её в саду и не подошёл, потому что не имел права принести к ней то, чем сам себя запятнал. Днём искал её в замке и не находил. А теперь она стояла перед ним, такая близкая, живая, с пульсом под его пальцами, и называла его так, будто всё ещё верила: за всеми его ролями есть человек, к которому можно обратиться.       Здравый смысл ещё существовал.       Он видел его ясно: окна, стража, королева, Баратеоны, Рейнира в замке, больной король за закрытыми дверями. Всё это стояло вокруг них, как стены. Всё это требовало отступить.       Но Лианна не отступила.       И он, проклятый, тоже.       Его пальцы убрали прядь назад, открывая место ниже её уха, где кожа была светлее, чем луна, и где пульс бился слишком быстро, чтобы это можно было принять за простое беспокойство. Эймонд смотрел на этот крошечный, живой стук под кожей и понимал: если коснётся её губ, это станет началом, которое нельзя будет спрятать даже от самих себя. Если отойдёт сейчас, возможно, ещё сумеет сохранить остатки той формы, в которой его учили существовать.       Поэтому он выбрал не губы.       Слишком трусливо для признания.       Слишком смело для отступления.       Он наклонился и сначала только коснулся губами её шеи, почти осторожно, будто пробовал последнюю границу на прочность. Лианна вздрогнула, и рука её сама поднялась к его рукаву, сжимая ткань не для того, чтобы оттолкнуть. Эймонд почувствовал этот жест сразу — почувствовал её короткий вдох, напряжение под пальцами, жар кожи там, где его губы едва успели её узнать.       И тогда осторожности стало слишком мало.       Он поцеловал её снова — уже не как случайность, не как невесомый срыв, а глубже, ощутимее, задерживаясь у линии шеи так, будто всё, что не было сказано за эти дни, вдруг нашло себе одно невозможное место. Не требуя. Не забирая. Но уже и не притворяясь, что это можно назвать чем-то иным.       Лианна тихо втянула воздух, и этот звук едва не разрушил в нём последнюю меру. Его рука легла ей на талию, туда же, где он удержал её после охоты, но теперь в этом жесте уже не было спасения от падения. Скорее признание, что падение давно началось.       Она не оттолкнула его.       Её пальцы сильнее сжали его рукав; второй рукой она коснулась его плеча — осторожно, почти испуганно, но не отстраняясь. Воздух вокруг стал суше, плотнее, будто ночная влага отступила от них невидимым дыханием. Где-то рядом белый цветок дрогнул на ветке, осыпав несколько лепестков на камень.       Эймонд отстранился первым.       Не потому что хотел. Потому что ещё мог.       Он остался слишком близко: его дыхание касалось её кожи, губы были в нескольких дюймах от того места, куда он уже хотел вернуться, и Лианна не сразу разжала пальцы на его рукаве. Когда всё же отпустила, движение вышло медленным, почти болезненным. Между ними снова появился воздух, но он не спас. Он только напомнил, сколько всего стоит вокруг: окна, стража, королева, Баратеоны, Рейнира, больной король и целый мир, который не оставит двум людям права на простое желание.       — Теперь вы должны уйти, — сказала она.       Голос был почти ровным. Почти.       Эймонд смотрел на неё так, будто запоминал всё: сбившееся дыхание, румянец, который ночь не могла скрыть, место на её шее, где его губы не оставили видимого следа, но оставили память. Его рука всё ещё была на её талии. Он понял это одновременно с ней и убрал пальцы не сразу, а с той осторожностью, которая почти хуже прикосновения, потому что выдаёт, как трудно отпустить.       — Да, — ответил он.       Но прежде чем отступить окончательно, его пальцы на мгновение снова коснулись той же точки — не притягивая, не удерживая, только молча признавая: он помнит. После этого Эймонд сделал шаг назад.       — Доброй ночи, леди Аррен.       Форма была правильной, но голос уже нет.       — Доброй ночи, принц Эймонд.       Он ушёл первым и не оглянулся. Лианна осталась у фонтана среди белых цветов и странно сухого ночного воздуха, чувствуя на шее место, которого касались его губы, и с ужасом понимая: если бы он не отступил, она не знала, хватило бы у неё сил сделать это самой.       В этом самом саду Лианна Аррен впервые позволила себе признать то, что уже не могла исцелить, спрятать или назвать ошибкой.       Она хотела его.       И от этого весь Красный Замок стал теснее любой клетки.