Дождь, что разжигает Пламя

      Как и во время прибытия Лианны, Красный Замок снова принял знатных гостей в тронном зале. Но в этот раз короля там не было.       Это отсутствие, впрочем, давно перестало удивлять Двор; оно стало частью привычного порядка, как тяжёлые портьеры, запах воска и золота, холодные ступени под Железным троном, на который никто, кроме Визериса, не смел смотреть слишком долго. Алисента стояла не на самом троне, разумеется, а ниже, у подножия возвышения, в зелёном платье с высоким воротом и семиконечной звездой на груди. Рядом держался Отто Хайтауэр, чуть позади — сир Кристон Коль, неподвижный в белом плаще. Всё было устроено так, чтобы никто не забыл: король жив, корона говорит его именем, а если сам Визерис не может выйти к гостям, его воля всё равно присутствует в зале.       Эймонд стоял по правую сторону от матери.       Не слишком близко. Достаточно, чтобы его присутствие читалось как часть приёма, но не как причина, ради которой этот приём устроен. Это различие было тонким, придворным, почти смешным, и именно потому Эймонд понимал его слишком хорошо.       Прибытие Баратеонов объявили громко. В зал вошли чёрное, золото и уверенность. Дом Баратеон не умел входить тихо даже тогда, когда соблюдал церемонию. В их плащах, тяжёлых застёжках, в походке мужчин, в прямых спинах женщин было что-то от грозового неба над Штормовым Пределом: не изящество, не тонкая придворная игра, а сила, привыкшая, что её замечают ещё до того, как она говорит. Их представили официально, с тем почтением, которое всегда сопровождало не столько древность рода, сколько его полезность в нужный час.       Во главе процессии была одна из дочерей лорда Борроса Баратеона — Флорис Баратеон.       Эймонд увидел её сразу, хотя не хотел этого. Она притягивала внимание самим своим присутствием. Юная, красивая, ослепительно уверенная в собственном праве быть здесь. Тёмные волосы были уложены так тщательно, будто каждая прядь участвовала в переговорах; золото на платье ловило свет, чёрная ткань делала кожу ярче, взгляд — прямее. Она двигалась не как девушка, впервые представленная королеве, а как человек, которому с детства объясняли: некоторые залы не нужно завоёвывать, в них достаточно войти правильно.       Лианна Аррен, когда появилась здесь впервые, держалась так, будто каждый шаг по чужому камню был выбором не склониться ниже положенного. Флорис Баратеон шла так, будто камень уже должен был запомнить её имя.       Эймонд не позволил себе посмотреть в сторону Лианны сразу.       Он знал, что она в зале. Видел её ещё до начала церемонии — у края, среди дам, в серо-голубом платье, слишком спокойную для человека, который за последние дни успел стать частью его мыслей настолько, что теперь любую осторожность приходилось выстраивать заново. После охоты, после дождя, после её талии под его рукой и румянца, сделавшего веснушки на щеках отчётливее, он вообще не должен был искать её взгляд.       Поэтому не искал.       Во всяком случае, почти.       Алисента произнесла приветствие от имени короля: о радости видеть верных друзей короны, о давних узах между великими домами, о благодарности за путь из Штормовых земель. Слова были безупречны и пусты ровно настолько, насколько требовала церемония. Флорис Баратеон ответила тем же: почтением, преданностью, надеждой на укрепление дружбы. Каждый в зале понимал, что за словом «дружба» стоит не чувство, а расчёт, но придворная жизнь и держалась на умении произносить расчёты так, будто они благоухают розами. Флорис опустилась в реверансе точно и красиво. Не слишком глубоко, чтобы не выглядеть просительницей, и не слишком мелко, чтобы не показаться дерзкой. Встав, она сначала посмотрела на Алисенту, затем — с безошибочной смелостью — на Эймонда. Не отвела взгляда.       Её внимание было открытым. Намерение — ясным.              Эймонд почувствовал раздражение раньше, чем она сделала первый шаг. В этом взгляде не было ни робости, ни подлинного интереса к нему как к человеку. Скорее уверенность девушки, которая уже поняла, зачем её привезли, и решила исполнить свою часть не хуже мужчин, договаривавшихся за закрытыми дверями. Он не винил её за ум. Не винил даже за честолюбие. Но в её прямоте было что-то слишком громкое, слишком яркое, слишком заранее решённое.       А заранее решённые вещи Эймонд с некоторых пор переносил хуже.       — Принц Эймонд, — сказала Алисента с мягкостью, обращённой ко всему залу, — леди Флорис впервые в Красном Замке. Будет любезно с вашей стороны показать ей галереи и сад, если она пожелает осмотреть замок после дороги.       Принца охватило чувство дежавю. Только в тот раз настрой матушки был иным, сейчас же ни слова про границы добавлено не было. Фраза была сказана как просьба, но Эймонд услышал в ней приказ. И ещё — ловушку, прикрытую материнской учтивостью. Алисента не объявила ничего вслух. Не сказала «невеста», не сказала «союз», не сказала «Баратеоны нужны нам». Но поставила Флорис рядом с ним перед всем залом так же точно, как шахматную фигуру ставят на клетку, с которой начинается угроза.       Он склонил голову.       — Как пожелаете, королева.              Алисента едва заметно улыбнулась, но взгляд её задержался на нём чуть дольше, чем требовалось. Проверяла. Предупреждала. Напоминала, что сыновья королей редко принадлежат себе, особенно когда король слишком болен, чтобы самому удерживать королевство от расползания по швам.       Флорис подошла первой.       — Ваше высочество, — произнесла она с улыбкой, отточенной до совершенства. — Для меня честь быть представленной вам сегодня.       Она остановилась ближе, чем следовало бы для первого разговора, но не настолько близко, чтобы это стало нарушением. Всё в ней было так: на самой грани, уверенно, рассчитанно. Эймонд видел подобные движения при дворе много раз, но обычно они не касались его напрямую. Сейчас же Флорис смотрела на него так, будто он был не человеком с собственной волей, а дверью, которую ей вполне по силам открыть.       — Леди Баратеон, — ответил он. — Надеюсь, дорога не была слишком утомительной.       — После Штормового Предела любая дорога кажется всего лишь дорогой.       Она улыбнулась шире, явно ожидая, что он оценит бойкость ответа.       Эймонд не оценил.       Именно тогда она приблизилась ещё на полшага, то ли желая лучше рассмотреть его, то ли уже привыкая занимать место у его стороны. Её взгляд поднялся к его лицу, задержался на повязке, на линии шрама, уходящей под чёрную кожу. И на одно короткое мгновение выражение Флорис дрогнуло.       Совсем чуть-чуть.       Она исправила его почти сразу. Вернула улыбку, вернула блеск в глаза, вернула ту уверенность, с которой вошла в зал. Любой другой мог бы не заметить. Любой, кто не прожил годы с чужими лицами, меняющимися на долю сердца при виде его раны.       Эймонду хватило.       Неприязнь. Не ужас, не жалость, не явное отвращение. Просто мгновенное, инстинктивное неприятие того, что оказалось не таким красивым, как она, вероятно, успела вообразить. Потом — воспитание, расчёт, намерение. Всё стало на место.       Но первое движение было правдой.       И теперь вся её безупречная улыбка пахла ложью.       — Красный Замок куда менее суров, чем ваша родина, — произнёс он ровно. — Надеюсь, он не разочарует вас своей мягкостью.              Флорис рассмеялась — красиво, звонко, без настоящего смущения.       — Я уверена, ваше высочество, здесь найдётся достаточно интересного.       Она сказала это так, что несколько дам у стены тут же обменялись взглядами. Эймонд почувствовал, как раздражение становится холоднее. Не сильнее — яснее. Флорис Баратеон не была дурой. Она понимала, что делает. Понимала, как звучит. Возможно, именно это и должно было ему понравиться: смелость, уверенность, готовность играть. Но всё, что в ней должно было казаться живым, казалось ему слишком громким после Лианны, которая даже дерзость умела произносить так, будто защищала последнюю неприкосновенную часть себя.       Флорис взяла его под руку.       Жест был быстрым, лёгким и поданным как естественное продолжение просьбы королевы. Её пальцы легли на его рукав уверенно, без вопроса. В зале это выглядело почти очаровательно: молодая гостья из великого дома, принц, исполняющий волю матери, новый союз, который ещё не назван, но уже начинает приобретать форму.       Для Эймонда прикосновение оказалось неприятным не потому, что было женским. А потому, что было присвоенным заранее.       Он не отдёрнул руку. Не мог здесь. Не под взглядом матери, Баратеонов, Отто, половины Двора и — проклятье — Лианны Аррен.       Вот теперь он всё-таки посмотрел.       Лианна стояла у края зала, там же, где стояла в день своего прибытия, только теперь она уже не была той девушкой, которая впервые училась дышать в Красном Замке. На лице её не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Никакой ревности, никакой боли, никакого вопроса. Только спокойная придворная собранность, почти слишком ровная.       Но Эймонд уже знал: Лианна умела выглядеть ровной именно тогда, когда внутри что-то требовало движения.       Она смотрела не на руку Флорис на его рукаве. Нет, сначала не на неё. Она смотрела на его лицо. Будто пыталась понять, что он чувствует от этого прикосновения, не имея права спросить и не имея права хотеть ответа. А потом её взгляд всё же скользнул ниже, к пальцам Флорис, легко устроившимся на его руке.       И вернулся обратно слишком быстро.       Лианна почти сразу опустила глаза, будто заинтересовалась складкой собственного рукава. Движение было ничтожным, незаметным для тех, кто не привык ловить мелочи. Но Эймонд заметил. И от этого прикосновение Флорис стало ещё невыносимее.       Эйгон, стоявший неподалёку с видом человека, которому наконец подали развлечение, тоже заметил достаточно, чтобы улыбнуться. Разумеется. Он всегда замечал то, что могло причинить неудобство.       Алисента видела больше всех и показывала меньше всех. Её взгляд скользнул от Флорис к Эймонду, от Эймонда — к Лианне, и на миг в лице королевы проступило облегчение, слишком тонкое, чтобы его назвали облегчением вслух. Она увидела то, что хотела увидеть: сын рядом с подходящей девушкой великого дома, леди Аррен на положенном расстоянии, придворная форма восстановлена.       Лианна же чувствовала, как внутри поднимается нечто постыдное.       Не ярость. Ярость была бы проще и благороднее. Не обида — какое право она имела обижаться? Ни одного обещания между ней и Эймондом не было. Не было признания, не было права, не было даже тайной договорённости, которую можно было бы предать. Был только дождь на конюшенном дворе, рука в кожаной перчатке на её талии, его почти-улыбка и слишком живая память тела, которую она никак не могла заставить стать приличной.       Флорис Баратеон имела право стоять рядом с ним куда большее, чем Лианна. И именно это оказалось хуже всего.       Потому что Флорис не выглядела чужой в этой роли. Она была яркой, уверенной, красивой, из великого дома, полезного короне. Её появление рядом с Эймондом не требовало объяснений. Его можно было бы оправдать политикой, союзом, будущим, здравым смыслом. Всем тем, чем обычно оправдывают чужую жизнь, когда решают её без спроса.       Лианна смотрела на них и впервые ясно почувствовала: место рядом с Эймондом может занять другая. Не в фантазии, не во сне, не в каком-то далеком будущем. Здесь и сейчас, на глазах у всего Двора.       Эймонд между тем сделал единственное, что мог сделать: позволил Флорис держаться за его руку и повёл её к боковому выходу из зала. Его осанка оставалась безупречной, шаг — ровным, лицо — достаточно холодным, чтобы никто не увидел сопротивления. Но Лианна, сама не зная зачем, следила за тем, как напряжена его свободная рука, как он не склоняется к Флорис, не отвечает на её улыбку, не делает из поручения матери ничего похожего на удовольствие.       Это должно было успокоить, но не успокоило вовсе.       У самого выхода Флорис сказала что-то тихое, очевидно рассчитанное только на него.       Лианна не расслышала слов, но увидела улыбку — яркую, уверенную, почти победную. Эймонд не улыбнулся в ответ. Однако он не мог и отступить.       Двери закрылись за ними, и зал, как всегда, продолжил жить.       Лорды заговорили, дамы зашелестели платьями, Баратеоны приняли первые придворные любезности, Эйгон что-то лениво сказал одному из рыцарей, и где-то в этом обычном шуме Лианна поняла, что ей больше не удаётся стоять в стороне от собственной боли.       Она не имела права на ревность.       Но ревность, как оказалось, не спрашивала у неё разрешения.

***

      После утреннего представления Баратеонов замок долго не мог вернуться в привычное течение. Придворные расходились из тронного зала медленно, с тем особым оживлением, какое появляется там, где никто ещё не произнёс главного, но все уже поняли достаточно. Одни шли к портным, другие к зеркалам, третьи к тем комнатам и галереям, где слухи успевали переодеться в почти достоверные новости. Воздух Красного Замка стал суетливым, предвкушающим.       В покои Лианна вернулась позже обычного. Служанка помогала ей снять дневное платье и говорила слишком оживлённо — так говорят люди, которым известно больше, чем положено, и которым страшно оставить это знание при себе.       — Та леди из дома Баратеон, — начала она как будто между прочим, расправляя ткань на спинке кресла. — Совсем юная, но при ней такая свита. Говорят, прибыла ещё вчера вечером, только представляли их сегодня, как положено.       Лианна не подняла головы. Она сидела перед зеркалом, вынимая из волос шпильки, и делала это медленнее, чем требовалось.       — Великие дома редко ездят без свиты, — Лианна постаралась приложить все усилия, чтобы голос её звучал обыденно и не дрогнул.       — Да, миледи, но говорят ещё… — служанка замялась, явно наслаждаясь опасностью недосказанности. — Её отец намерен устроить выгодный союз. А при дворе неженатый принц — редкая возможность. Вот она и не теряется.       Не теряется.       Слова легли на утреннюю сцену с пугающей простотой: уверенный шаг Флорис через зал, её безупречная улыбка, рука на рукаве Эймонда, то мгновение, когда она подошла к нему так близко, словно место рядом уже было оставлено для неё.       Это было не случайностью и не женским кокетством, за которое можно было бы упрекнуть только её. Это было началом охоты, просто добычей здесь становился не зверь в лесу и не девушка, привезённая в Гавань как залог. Добычей мог оказаться сам Эймонд Таргариен — принц, дракон, союз, имя, положение у будущей власти.       Лианна вдруг ощутила странную двойственность. С одной стороны, в этом было почти облегчение: теперь утреннее раздражение не казалось ей собственной глупостью или фантазией. Флорис действительно знала, зачем приехала, и действовала так, как её учили. С другой — боль стала острее именно потому, что получила имя, дом, герб и политическое оправдание.       Так всегда и бывает, подумала Лианна, глядя на своё отражение. Всегда найдётся та, кому можно больше. Та, за которой стоит дом. Та, чьё приближение назовут благоразумием, чьи взгляды — будущим союзом, чьи желания не придётся прятать за приличиями, потому что за них уже заранее придумали достойное объяснение.       Служанка открыла сундук с вечерними платьями.       — Королева велела слугам передать, что сегодня будет приём в честь дорогих гостей. Не слишком большой, но всем дамам надлежит явиться.       Лианна кивнула и почти сразу потянулась к привычному серо-голубому платью с высоким вырезом, тому самому, которое делало её спокойнее, строже, почти незаметнее среди чужого золота и зелени. Рука уже коснулась ткани, когда взгляд задержался на другом свёртке, лежавшем глубже.       Она ни разу его не надевала.       Платье было не неприличным, вовсе нет. Многие при дворе одевались смелее: открывали плечи, подчёркивали шею, выбирали ткани тоньше и цвета ярче. Но для Лианны оно всегда казалось слишком явным, слишком мягким к телу, слишком рассчитанным на то, чтобы на неё смотрели не как на знак дома Аррен и не как на заложницу, а как на женщину. Глубокий синий цвет был темнее её обычных нарядов, почти как небо перед дождём; вырез оставлял открытыми ключицы, а рукава держались ниже на плечах, чем она привыкла позволять себе в этом замке.       — Миледи? — служанка заметила её взгляд. — Это платье?       Лианна должна была сказать нет.       И, возможно, именно поэтому сказала:       — Да. Его.       Решение показалось ей чужим в ту же секунду, как было произнесено. Не дерзким даже, а стыдным. Будто она делала нечто мелкое и глупое: не выбирала наряд для приёма, а пыталась доказать самой себе, что всё ещё может быть видимой по собственной воле. Не такой, как Флорис Баратеон, нет. Не громкой, не ослепительной, не уверенной в своём праве занимать место рядом с принцем. Просто не исчезнувшей.       Вечером, когда служанка подняла ей волосы выше обычного, оставив шею открытой, Лианна почти передумала. Холод воздуха коснулся кожи у затылка, ключиц, верхней линии груди, и эта открытость показалась уязвимостью, не украшением. Веснушки на плечах и шее, обычно скрытые тканью или волосами, стали заметнее в свете свечей. Румянец от неловкости только подчеркнул их, и Лианна с раздражением отвернулась от зеркала.       — Очень красиво, миледи, — тихо сказала служанка.       Лианна хотела ответить, что красота здесь редко бывает защитой. Но не сказала. Только поднялась, позволила закрепить последнюю шпильку и велела себе помнить, что платье — это всего лишь ткань и нитки.       Эта ложь продержалась до входа в зал.              Приём в честь Баратеонов не был пышным, но от этого казался ещё более напряжённым. Красный Замок сиял так, будто королева лично велела свечам гореть ярче, музыке звучать ровнее, золоту отражать больше света, а лицам придворных — не выдавать того, что все уже знали: король слабеет, двор делится, и каждая улыбка теперь может оказаться частью будущей присяги. Алисента не устраивала праздника; она устраивала доказательство. Корона сильна. Друзья короны почтены. Великие дома собираются не вокруг болезни, а вокруг порядка.       Баратеоны занимали в зале много места, даже когда не двигались. Чёрное и золото, громкие голоса, уверенные плечи, смех, который не просил разрешения быть услышанным. Флорис среди них сияла особенно ярко. Вечернее платье подчёркивало её тёмные волосы и светлую кожу; золото на шее и в ушах было подобрано так безошибочно, будто она с утра знала, где будет стоять и на кого падёт свет.       Лианна вошла тихо.       Но на этот раз тишина не сделала её незаметной.       Она почувствовала первые взгляды почти сразу: сначала дамы, оценивающие платье; затем несколько молодых лордов; затем Эйгон, который, кажется, умел замечать всё, что способно привести кого-то в смущение. Он стоял у стола с вином, уже успев заскучать до начала настоящего вечера, и улыбнулся так медленно, что Лианне захотелось пожалеть о своём выборе ещё сильнее.       Эймонд был у колонн, рядом с Флорис Баратеон.       Она говорила с ним так, будто всё вокруг существовало лишь фоном для их беседы. Склонившись чуть ближе, чем требовала учтивость, Флорис улыбалась мягко, почти доверительно, и её пальцы лежали на его предплечье — будто случайно, будто между прочим, будто само пространство вокруг Эймонда уже начало признавать её право на это прикосновение.       — Вы стоите так одиноко, принц, — сказала она, и голос её звучал достаточно тихо, чтобы казаться личным, но достаточно ясно, чтобы стоящие рядом могли услышать. — Разве сегодня не вечер для удовольствий?       Её пальцы слегка сжались на его рукаве. Слишком смело. Слишком уверенно.       Эймонд почувствовал прикосновение как раздражитель, почти как укус насекомого. Он не отдёрнул руку; это было бы заметно и дало бы Флорис больше значения, чем она заслуживала. Но под её пальцами мышцы его предплечья напряглись так резко, что она, должно быть, почувствовала. Если почувствовала, то не показала. Продолжала улыбаться, продолжала говорить что-то о дороге, о Штормовом Пределе, о том, что в Гавани воздух мягче, чем она ожидала.       Её лицо оставалось красивым и живым, но Эймонд не мог забыть утреннюю долю мгновения: взгляд, скользнувший к повязке, едва заметное движение губ, быстро спрятанное воспитанием. Флорис играла хорошо. Возможно, даже блестяще. Но первое движение было правдой, а всё, что пришло после, стало декорацией.       Он отвечал коротко, вежливо, холодно.       И тогда увидел Лианну.       Сначала не платье даже. Её шею.       Открытую, светлую, непривычно уязвимую в свечном свете. Потом ключицы, тонкие линии плеч, веснушки на коже, которые он раньше видел только на лице и которые теперь казались чем-то слишком личным, словно платье не открыло их залу, а случайно выдало ему одному. Волосы были подняты, и от этого лицо Лианны стало строже, почти горделивее, но сама открытость шеи разрушала эту строгость, оставляя в ней трещину.       Эймонд коротко вдохнул и слишком поздно понял, что Флорис всё ещё говорит.       Он не услышал ни слова.       Всё, что ещё утром можно было назвать раздражением, ревностью, неприязнью к навязанному выбору или усталостью от придворной игры, вдруг получило более грубую и опасную форму. Ему хотелось смотреть. И именно потому он заставил себя не смотреть долго. Хотелось отвести пальцы Флорис от своего рукава. Хотелось пересечь зал и встать так, чтобы ни один из молодых лордов, уже заметивших Лианну, не счёл свой взгляд безнаказанным.       Хуже всего было то, что желание не ограничивалось этим.       Оно не было благородным, не было удобным для той истории, которую он мог бы рассказать самому себе. Оно жгло под кожей с предельной ясностью: вспомнилась её талия под мокрой тканью после охоты, румянец, сделавший веснушки ещё ярче, дыхание, сбившееся прежде, чем она успела снова стать спокойной. Теперь к этой памяти добавилась открытая шея, линия плеч, тёмно-синяя ткань, которую хотелось не просто видеть, а понять рукой — как быстро под ней дрогнет дыхание, насколько тёплой окажется кожа там, где свечи касаются её вместо солнца.       Эймонд сжал челюсть.       Это было недопустимо.       И абсолютно ясно.       Флорис сказала что-то ещё и легонько рассмеялась, ожидая ответа. Он повернул к ней голову.       — Вечер для удовольствий, леди Баратеон, обычно требует, чтобы удовольствие было взаимным.       Фраза вышла холоднее, чем следовало. Стоявший рядом Баратеон настороженно перевёл взгляд на кузину, но Флорис только улыбнулась шире, будто колкость была частью игры.       — Тогда мне придётся постараться, ваше высочество.       Эймонд не ответил.       На другом конце зала Эйгон уже приближался к Лианне с той ленивой походкой, которая редко обещала что-то хорошее. Эймонд увидел это краем взгляда и почувствовал, как раздражение вспыхнуло новыми красками. Флорис всё ещё держала его под руку. Мать наверняка смотрела. Половина зала смотрела. И именно это делало невозможным любой прямой шаг.       Эйгон остановился перед Лианной с видом человека, которому вечер наконец начал нравиться.       — Леди Аррен, — произнёс он, лениво склоняя голову. — Кажется, Королевская Гавань всё-таки нашла способ повлиять на ваши вкусы. Или это Долина всегда прятала грозы под такими скромными плащами?       Лианна почувствовала, как стыдливость поднимается к лицу, и возненавидела себя за это. Она знала, что он именно этого и добивался: смущения, резкости, любого знака, что заметил больше, чем имел право произносить. Рядом несколько лордов сделали вид, что заняты разговором, но слушали слишком внимательно.       — Возможно, ваше высочество, — ответила она ровно, — вы просто привыкли судить о погоде по чужим окнам.       Эйгон рассмеялся, довольный не столько ответом, сколько тем, что она ответила.       — Осторожно. Если вы и дальше будете так говорить, я начну думать, что сегодняшний вечер обещает быть лучше утра.       — Тогда мне стоит поскорее найти более скучного собеседника.       — Увы, их здесь множество. Но ни один не оценит вашего старания так искренне, как я.       Он сказал это легко, почти очаровательно, и именно поэтому Лианне стало неприятно. Эйгон умел превращать любую границу в забаву, любое отступление — в продолжение игры. Она держала лицо спокойным, но пальцы на складках платья сжались чуть сильнее.       Эймонд это увидел.       Он видел также, как несколько взглядов в зале задержались на открытой шее Лианны. Флорис рядом с ним уловила направление его внимания и наконец убрала пальцы с его рукава, уже не от смущения, а от тонкого, быстрого понимания, что она не владеет его вниманием полностью. Что какая бы игра ни была приготовлена для неё, часть его давно стоит в другой стороне зала.       Лианна подняла глаза инстинктивно, просто хотела посмотреть куда-то, кроме улыбающегося Эйгона. Их с младшим принцем взгляды встретились.       На мгновение между ними исчезли Флорис, Эйгон, музыка, свечи, показная сила короны и все чужие ожидания. Осталась только память: мокрый камень, его рука на её талии, её дыхание, его почти-улыбка, то, как она сказала «принц Эймонд», будто титул уже не мог закрыть имя полностью.       Лианна отвела взгляд первой.       Не испуганно. Скорее так, будто поняла: ещё мгновение — и он увидит слишком много. Этого оказалось достаточно, чтобы Эймонд почувствовал не победу, а почти злость. На неё. На себя. На Флорис, которая была рядом и не имела значения. На Эйгона, который говорил с Лианной с ленивым правом старшего брата брать чужое внимание. На мать, которая расставляла людей так, словно они были фигурами на доске. На собственное тело, которое не желало отличать опасное от невозможного.       Он сказал себе, что знает, что с этим делать.       Желание — не тайна. Не судьба. Не слабость, если дать ему правильное имя и отвести в правильное место. Мужчины решали подобные вещи без трагедий, без стихов, без того, чтобы ставить под угрозу дома, союзы, честь и собственное самообладание. Тело можно насытить телом. Образ можно вытравить другим образом. Рыжие волосы, открытая кожа, жар во рту, раздражающая память о чьей-то талии — всё это должно было иметь простое средство. Простое, грубое и безопасное именно потому, что ничего не значит. Эймонд понял, что ему нужно уйти из зала раньше, чем он сделает то, что уже нельзя будет назвать приличным объяснением. Он склонил голову Флорис так вежливо, что это почти стало оскорблением.       — Прошу простить меня, леди Баратеон. Дела требуют моего внимания.       — Сейчас? — её улыбка дрогнула, но ненадолго. — В такой вечер?       — Особенно в такой вечер.       Он не стал смотреть на мать. Не стал смотреть на Эйгона. И, что далось труднее всего, не стал снова искать взгляд Лианны. Просто вышел из зала ровным шагом, с лицом человека, который принял разумное решение.       Только уже в коридоре, где музыка стала глуше, а свечи горели реже, Эймонд понял, что разумного в этом решении было очень мало.       Он всё ещё видел её шею.       Веснушки на коже.       Румянец, который она пыталась спрятать и который сделал её ещё более живой.       Он сжал руку в кулак и пошёл быстрее.       Если это всего лишь тело, значит, тело можно заставить замолчать.       А если нет — лучше узнать это сейчас, пока ещё не поздно.

***

      Он шёл быстро, не давая себе остановиться и подумать. Потому что стоило мысли обрести форму, как в ней сразу появлялась Лианна: её образ, румянец, который она пыталась спрятать с такой гордой злостью, что хотелось коснуться его губами именно там, где он проступил ярче.       Он сжал челюсть до скрипа.       Это было нелепо. Недостойно. Опасно.       И, что хуже всего, не поддавалось приказу.       Коридоры сменялись лестницами, лестницы — внутренними переходами, переходы — дворами, где ночной воздух был влажнее и резче, чем в зале. Город за стенами шумел обычной жизнью, густой, грязной, равнодушной к принцам и их невозможным желаниям. Именно в этом равнодушии когда-то было спасение: там, где никто не спрашивал, что у тебя под повязкой и почему ты возвращаешься снова. Поэтому он пошёл туда, где всё обычно имело цену, границы и конец. Где желание можно было отделить от имени. Где тело, как ему казалось, должно было заставить память замолчать.              Бордель.       Он стал переступать этот порог всё реже с того самого дня, как в зале появилась незнакомка с Долинным акцентом, слишком прямым взглядом и привычкой называть его титулом так, будто имя нужно заслужить. Возможно, именно поэтому всё его естество восставало против него в этот вечер. Так, по крайней мере, он объяснил себе собственную злость: слишком долгое воздержание, слишком много сдержанности, слишком много придворных взглядов, которые превращали любое желание в угрозу.       Если проблема была в теле, тело следовало заставить замолчать.       Внутри было тепло, даже слишком тепло после свежего вечернего воздуха. Горели лампы, пахло сладкими маслами, вином, дымом и чужими духами. Женский смех скользил по комнате мягко и привычно; кто-то узнал его, кто-то слишком быстро отвёл взгляд, кто-то, напротив, улыбнулся так, будто именно этой улыбкой можно было купить себе часть его внимания. Всё было знакомо. Доступно. Простое место для простых решений.       Эймонд почти возненавидел его за это ещё до рассвета.       Он выбрал рыжие волосы.       Не сразу. Сначала сделал вид, что это случайность, что цвет ничего не значит, что любая женщина с достаточно ловкими руками и достаточно тёплой кожей могла бы вырвать из него этот назойливый образ. Но в итоге всё же выбрал рыжий. Это просто прихоть, сказал он себе. Но когда она подошла ближе, когда мягкие пряди скользнули по её плечу в свете лампы, он понял, что солгал себе с такой грубостью, что почти стало смешно. Она была красива. Возможно, даже умела быть нежной, если за это платили. В её улыбке не было жестокости, в движениях — ничего дурного. Она не была виновата в том, что её волосы оказались не теми, её запах — не тем, а прикосновение, каким бы искусным ни было, не открывало в нём ничего, кроме всё более ясной пустоты.       Ночь прошла не как забытьё, а как доказательство, которое он сам же не хотел получить.              К рассвету в комнату проник слабый серый свет. Он пробрался сквозь тяжёлые занавеси, лёг на смятые простыни, на кубок с недопитым вином, на чужую руку, лениво отброшенную поверх покрывала. Воздух был тяжёлым, сладким и выдохшимся, будто сама ночь давно умерла, но её ещё не вынесли.       Эймонд открыл глаз и сразу понял: ничего не изменилось.       Ни злость, ни желание, ни имя, которое он пытался вытравить чужим теплом, не ушли. Всё осталось при нём, только стало яснее и суше, как ожог после того, как с кожи смыли кровь.       Женщина рядом сонно шевельнулась и коснулась его плеча. Прикосновение было привычным, тёплым, без вопроса и без имени. Именно таким, за каким он пришёл. Именно поэтому от него стало почти невыносимо.       Эймонд осторожно отстранился и сел на край постели.       Голова была пугающе ясной. Он посмотрел на свои руки и понял, что они помнят движение, но не помнят отклика. Всё было сделано правильно, если смотреть на это как на действие тела. Всё было пусто, если смотреть честнее.       Не она       Мысль возникла без усилия и больше не ушла.              Он закрыл глаз, и вместо комнаты с тяжёлыми занавесями увидел мокрый двор Красного Замка: Лианна, поскользнувшаяся на камне; его рука в кожаной перчатке на её талии; её румянец, сделавший веснушки на щеках отчётливее; дыхание, сбившееся прежде, чем она успела снова стать холодной. Вспомнился запах дождя в её волосах, не сладкий и не приторный, а живой — мокрая трава, холодная вода, что-то горьковатое, как раздавленные листья под копытами. Затем образ сменился: её пальцы не его щеке, лёгкое касание шрама.              Память оказалась сильнее чужих масел, вина и утренней духоты.       Он встал, не оглядываясь. Одежду натянул резко, почти грубо, будто мог наказать себя за каждую минуту, проведённую здесь. Женщина что-то спросила сонным голосом; он не разобрал слов и оставил на столе больше монет, чем требовалось. Не из щедрости. Скорее из раздражённого желания закрыть сделку так окончательно, чтобы больше к ней не возвращаться даже мыслью.       У двери он на миг задержался и поймал своё отражение в потускневшей поверхности старого зеркала.       Лицо выглядело спокойным для не знающего его человека.       Но единственный глаз горел не удовлетворением и не забытьём, а решимостью, почти злой в своей ясности.       Ночь не освободила его от Лианны Аррен. Она лишь доказала, что заменить её нельзя тем, что ничего не значит.