Дождь, что разжигает Пламя

      Эймонд увидел леди Аррен у дверей её покоев.       Он не искал её намеренно. Во всяком случае, именно так он убеждал себя. Просто он и так провел много времени на этом приеме, нужно было пройтись. И только лишь поэтому он выбрал не ближайшую лестницу к своим комнатам, а длинный переход через восточное крыло. Здесь было тише, меньше слуг, меньше случайных взглядов; достаточно причин для человека, желающего остаться незамеченным. Почти достаточно.              Лианна стояла у двери своей комнаты и говорила что-то служанке, которая стояла перед ней, опустив голову, словно она не хотела поднимать на госпожу глаз. Лицо леди Аррен было повернуто вполоборота, рыжие волосы, обычно убранные от висков, теперь свободно падали на лицо, закрывая её левую щёку. Никто бы на его месте не заметил бы ничего необычного, но не Эймонд, привыкший анализировать людей с точностью до миллиметра.       Он заметил слишком ровную осанку, слишком сжатые губы. Потом Лианна чуть повернула голову, отпуская служанку, и свет из окна скользнул по её щеке.       Красный след ладони уже начинал проступать на коже.       Под скулой темнела тонкая рассечённая линия.              Эймонд остановился.       На мгновение всё вокруг в его поле зрения стало неприятно четким: коридор, камень, узкое окно, служанка с опущенными глазами, кровь у края раны. Он понял сразу, ему даже не пришлось спрашивать, кто. Иногда истина не требует доказательств, потому что слишком точно совпадает с тем, чего ты уже боялся.       Лианна заметила его и тут же выпрямилась ещё сильнее, будто одно его присутствие заставило её собрать вокруг себя последние осколки достоинства.       — Ваше высочество, — произнесла она.       Эти слова должны были оставить между ними расстояние.       Не оставили.       Эймонд перевёл взгляд на служанку, и та, кажется, поняла приказ раньше, чем он успел его произнести. Девушка поспешно скрылась в боковой комнате, бормоча что-то о чистой воде и льняной ткани. Лианна проводила её коротким взглядом и снова повернулась к принцу, старательно удерживая лицо так, чтобы волосы закрывали след.       — Вам не следует здесь задерживаться, — сказала она тихо. — Это может быть истолковано неверно.       Эймонд едва заметно усмехнулся, но в этом движении не было веселья.       — Уже истолковано достаточно.       Лианна опустила взгляд первой. Не покорно — устало. Этот едва заметный надлом оказался хуже открытых слёз. Слёзы он мог бы понять, отвергнуть, переждать. Но Лианна не плакала. Она стояла у собственной двери с рассечённой щекой и говорила о приличиях, словно именно приличия сейчас имели значение.       — Кто это сделал? — спросил он, хотя уже знал. Просто, чтобы убедиться.       Она промолчала, и этого молчания оказалось достаточно. Ярость поднялась в нём резко, почти спасительно: гнев был проще тревоги, проще вины, проще беспомощности. Его можно было направить. Можно было пойти к матери, говорить с ней, требовать, обвинять, сделать что угодно — лишь бы не стоять здесь и не смотреть на кровь, которую оставил его дом на лице женщины, от которой он сам последние дни так тщательно отступал. Лианна, должно быть, увидела это в его лице.              — Не надо, — сказала она.       — Вы не знаете, что я собирался сделать, — сказал он, нахмурившись.       — Знаю достаточно, — ответила Лианна ровным голосом, но теперь в этой ровности была не гордость, а просьба не превращать её боль в новый дворцовый скандал. Эймонд ненавидел, что понял это. Ненавидел ещё сильнее, что она была права.       — Это не должно остаться так, — сказал принц со сталью в голосе.       — А что изменится, если вы сейчас пойдёте к ней? — Лианна говорила почти шёпотом, потому что коридоры Красного Замка имели слишком много ушей. — Она скажет, что заботилась о чести двора, и что я была дерзка. Скажет, что вы слишком заинтересованы, раз пришли требовать ответа. И всё, что случилось в зале, станет только хуже.       Эймонд смотрел на неё, чувствуя, как ярость не исчезает, а становится плотнее, холоднее, опаснее.       — Значит, вы просто позволите это? — на этой фразе Эймонд бесцеремонно шагнул внутрь комнаты, заставив девушку отступить на шаг.       — Я позволила бы куда больше, если бы это помогло мне выжить здесь, — Лианна сказала это тихо и сухо, и от этого тона у Эймонда что-то неприятно сжалось под рёбрами.       В этот момент служанка вернулась с водой и чистой тканью. Она остановилась в дверях боковой комнаты, не решаясь подойти к принцу, так что Лианна почти сразу забрала у неё миску сама.       — Оставь нас, — сказала она мягко. — И если кто-нибудь спросит, я устала после приёма.       Служанка опустила голову и вышла в коридор. Дверь осталась приоткрытой — достаточно, чтобы это не выглядело тайной встречей, и всё же достаточно узко, чтобы коридор не мог забрать у них каждое слово.              Эймонд оторвал взгляд от девушки, и бегло осмотрел пространство. Комната была небольшой, почти такой же безличной, как все покои, которые дают человеку, не желая, чтобы он пустил корни. Стол у окна, кресло, небольшой сундук, вышивка, оставленная на подлокотнике. Всё аккуратное, всё удобное, всё чужое.       Лианна поставила миску на стол, но когда потянулась к ткани, рука её дрогнула едва заметно. Эймонд увидел её колебание, и сам потянулся к тряпице, почти коснувшись её пальцев. Щёки девушки вспыхнули бы, если бы одна из них уже не горела от удара.       — Позвольте, — сказал он.       Слово вышло неловким. Не потому, что было грубым, скорее наоборот — слишком мягким для него, слишком непривычным в его устах. Лианна посмотрела на принца так, будто не сразу поверила, что он именно попросил, а не приказал.       — Это не нужно, — смущенно сказала Лианна, стараясь не смотреть на него.       — Я не спросил, нужно ли.       — Значит, всё-таки приказ? — глаза её сами метнулись к нему, гонимые внутренним протестом. Он встретил её взгляд.       — Нет, — сказал принц так, словно сам не был до конца уверен.              И это короткое «нет» почему-то решило больше, чем любые объяснения. Лианна медленно опустила руку. Эймонд взял ткань, намочил её в воде и подошёл ближе. На этот раз он двигался осторожнее, чем в их танце, будто слишком резкое движение могло сделать боль на её лице его собственной виной. Лианна не отступила. Только повернула голову чуть в сторону, открывая рану.       Кровь уже начала подсыхать у тонкого края рассечения. След кольца был неглубоким, но злым: узкая линия под скулой, красная припухлость вокруг, пятно от удара, расползающееся по светлой коже. Эймонд прижал влажную ткань к щеке так бережно, как умел. Бережность давалась ему хуже точности. В точности он был уверен, а вот бережность была в новинку. Лианна чуть вдохнула сквозь зубы, но не отстранилась.       — Больно? — спросил он, хмурясь ещё сильнее.       — Терпимо, — Лианна попыталась сказать это как можно более отстраненно.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который здесь имеет смысл.       Он хотел возразить, но промолчал. В комнате и без того было слишком много слов, которые не могли ничего исправить.       Некоторое время слышалась только вода в миске и далёкий шум коридора за приоткрытой дверью. Эймонд промывал рану медленно, почти сосредоточенно, и Лианна вдруг поняла, что не знает, куда смотреть. На его руку — нельзя, потому что было бы опасно смотреть, как уверенно и осторожно двигаются его пальцы. На лицо — тоже нельзя, потому что он стоял слишком близко, и серебро его волос падало вперёд, почти касаясь её виска.       Она выбрала повязку.       Чёрная кожа закрывала левую сторону его лица так привычно, что при дворе её, должно быть, давно перестали видеть. Как часть образа. Как знак, даже скорее как предупреждение. Но сейчас, пока он смотрел на её рану, Лианна впервые подумала не о повязке, а о том, что под ней. Не из любопытства. Из странного, почти болезненного ощущения несправедливости: он видел её след, её кровь, её унижение. А сам оставался спрятанным. Эймонд заметил её взгляд и замер.       — Что?       Лианна могла бы отвести глаза и солгать. Сказать, что ничего. Спрятаться обратно в приличие, пока не стало слишком поздно. Но после пальцев Алисенты на её лице, после крови на собственной руке, после того, как Эймонд вошёл сюда не как принц с приказом, а как человек с влажной тканью в пальцах, ложь показалась слишком усталой.       — Вам неприятно смотреть на мою рану? — спросила она.       Его лицо стало неподвижнее.       — Да, — ответил он немного настороженно, не понимая, к чему девушка клонит.       Ответ был таким честным, что Лианна на миг растерялась.       — Почему? — спросила Лианна удивленно.       — Потому что она не должна быть на вашем лице. — Эймонд сказал это так уверенно, словно говорил, что небо синее.       Лианна прикрыла глаза, и её ресницы дрогнули от странного чувства, будто сердце кольнула странная тоска.       — А ваша? — прошептала она, даже не успев понять, что говорит это вслух.       Эймонд замер, держа ткань у её лица. Показалось, что он даже перестал дышать. В комнате стало оглушительно тихо. Лианна поспешно посмотрела на принца, осознав свою ошибку:       — Простите. Я не хотела…       — Хотели, — слово было брошено не с обвинением, а скорее с наблюдением.       Лианна помолчала, и решила, что нет смысла отрицать очевидное.       — Да. Хотела. Но не из праздного любопытства.       Эймонд смотрел на неё долго, и в этом взгляде наконец появилось то, что она раньше видела лишь на мгновения: не холод, а напряжение человека, привыкшего ждать удара ещё до того, как рука поднялась.       — Зачем? — вопрос сорвался с его губ шёпотом, с отголоском зарытой глубоко боли. Словно Лианна сама только что вонзила в него кинжал.       Девушка не сразу нашла ответ. Потому что правда была тонкой и могла легко сломаться в грубых словах.       — Потому что сейчас вы смотрите на то, что я хотела бы скрыть, — сказала она наконец. — И мне трудно быть единственной в этой комнате, кто не может спрятать след чужой руки.       Эймонд застыл. Она не просила его показать слабость, не требовала доверия. Не пыталась обменять свою боль на его. Она просто назвала то, что стояло между ними с того мига, как он взял влажную ткань: он видел её обнажённой в унижении, а сам оставался за бронёй.       Лианна продолжила тише:       — Если вы не хотите, я больше не спрошу.       Эймонд медленно отложил ткань на край миски. Лианна слышала, как он вдохнул — неглубоко, слишком ровно. Так люди дышат не от спокойствия, а от желания заставить тело не выдать волнение. Он сам не знал, зачем делает это. Возможно, в глубине души он понадеялся, что увидит в её лице привычную брезгливость, и это снимет с него эти чары по имени Лианна Аррен, которые начинали оплетать его разум.       — Не смотрите на меня с жалостью, — сказал он.       — Я постараюсь смотреть честно.       Это был опасный ответ.       И, возможно, единственный, который он мог принять.       Эймонд чуть наклонил голову, позволяя ей коснуться повязки. Лианна подняла руку медленно, так, чтобы он в любой миг успел остановить её. Прохладные хрупкие пальцы девушки легли на край чёрной кожи, едва касаясь. Она не потянула сразу. Сначала дождалась почти незаметного кивка, и только потом отвела повязку в сторону.       Под ней был старый шрам.       Не просто рана, а история, прожившая на лице годы: глубокие неровные линии, стянутая кожа, пустота, которую он превратил не в отсутствие, а в знак. В глазнице темнел драгоценный камень — глубокий, холодный, синий, как море перед бурей. Сапфир ловил слабый свет луны из окна и казался живым куда больше, чем камень должен был казаться.              Эймонд не смотрел на неё.       Он смотрел куда-то мимо, в сторону стены, и всё его тело было собрано так, будто он стоял не в комнате Лианны, а на тренировочном дворе перед ударом, который нельзя отразить мечом. Он ждал отвращения, может неловкости, или быстрого взгляда, который тут же отведут. Слишком мягкого голоса, хуже любой насмешки.       Но тут он почувствовал еле заметное тепло у щеки.       — Можно? — тихо и осторожно спросила она.       Эймонд замер, не совсем понимая, что она имеет в виду, и слишком растерявшийся от вопроса. Лианна же приняла его молчание за согласие и провела пальцами по краю старого шрама — легко, бережно, не как по уродству и не как по чудовищной тайне, а как по месту, которому когда-то причинили боль. Её касание было таким осторожным, что у Эймонда перехватило дыхание.       Он всё же посмотрел на неё, не выдержав неизвестности, и не увидел того, чего ждал.       В глазах Лианны была печаль, но не жалость. Боль за мальчика, которого она не знала, но не отвращение к мужчине, стоявшему перед ней сейчас. И ещё — что-то почти невозможное, от чего Эймонд растерялся сильнее, чем от страха.       Восхищение.       Не сами шрамом, не его потерей, а тем, что он сделал с оставшейся пустотой.       — Мне очень жаль, — сказала она тихо. — Я слышала, вы лишились глаза ребёнком.       Его челюсть напряглась, но он не отстранился.       Лианна посмотрела на сапфир, и в её лице появилась такая осторожная нежность, что слова вышли почти шёпотом:       — Этот камень…он прекрасен. Работа такая тонкая. Хотя мне, наверное, не стоит так говорить о боли.       Эймонд смотрел на неё так, будто не понял языка. Или понял слишком хорошо. Ему всегда говорили, чтобы он был сильным, что это детская неосторожность. Он сам считал, что приобрёл Вхагар такой ценой, и потому не должен жалеть о потере. Ему говорили, что шрам делает его страшнее, что страх полезен, что повязка подходит ему, что сапфир производит впечатление. Ему и раньше пару раз говорили, что это красиво, когда хотели расположить его к себе. Но каждый раз сказано это было так натянуто, что хотелось надеть повязку обратно быстрее.       И никто ещё не сказал ему это так, как она — не отделив красоту от боли и не отказавшись выбирать только одно.       — Ваше высочество… — начала Лианна, и сама услышала, как неправильно теперь звучит это обращение.       Она замолчала. Пальцы её всё ещё касались края его шрама, и Эймонд смотрел на неё, не дыша.       Лианна опустила голос до едва слышного:       — Эймонд.       Имя не стало уступкой и не было победой в их давней игре. Оно прозвучало так, будто она наконец увидела за титулом человека, и больше не могла назвать его иначе.       Эймонд медленно взял её за запястье. Лианна не отдёрнула руку, и это тоже было частью доверия: она позволила ему остановить её прикосновение, но не забрала его обратно. Он держал её осторожно, почти невесомо, словно боялся сжать сильнее и разрушить то, что только что произошло.       Ему следовало отпустить её сразу.       Вернуть повязку на место, сказать что-нибудь ровное о ране на её щеке, снова стать принцем, которому достаточно одного взгляда, чтобы поставить между собой и миром расстояние. Но пальцы Лианны только что касались его шрама — не как доказательства его силы, не как страшной легенды, не как уродства, от которого нужно отвести глаза. Она коснулась места, где когда-то закончилась его детская жизнь, и не отступила.       Эймонд не знал, как ответить на это словами. Любые слова сделали бы жест меньше, грубее, удобнее для отрицания. Благодарность была бы слишком слабой. Желание — слишком опасным. Поцелуй в губы стал бы требованием, шагом, который забрал бы у неё слишком много сразу, особенно сейчас, с чужим ударом на её лице.       Поэтому он опустил взгляд к её ладони — к той самой руке, которая открыла его рану и не сделала ему больнее.       Он поднёс её пальцы к губам сначала почти осторожно, будто спрашивая разрешения уже самим движением. Лианна не отстранилась. Тогда он коснулся поцелуем кончиков её пальцев, а потом середины ладони, тише, глубже, с таким напряжённым благоговением, которого сам не смог бы назвать. В этот миг весь мир сузился до ощущения её кожи под его губами — мягкой, чуть прохладной, живой. Он вдруг осознал, что впервые за долгие годы делает что‑то не из долга, не из расчёта, а просто потому, что захотел. И от этой мысли внутри что‑то дрогнуло — будто старая стена, которую он возводил годами, дала первую трещину. Это был не придворный жест, не игра, не обещание, которое можно было бы произнести и потом отречься от него. Это было признание: она увидела его и не отвернулась, а он не сумел остаться после этого только титулом.       Лианна стояла неподвижно, но дыхание её дрогнуло. Эймонд задержал её руку ещё на миг, прежде чем отпустить — осторожно, почти неохотно.       Повязка всё ещё была отведена в сторону, рана на её щеке всё ещё горела, дверь оставалась приоткрытой, и за ней в любой момент могли пройти слуги, стража или кто угодно ещё. Мир не исчез. Он только стал дальше на несколько ударов сердца.       — Теперь вы можете снова спрятаться, — сказала Лианна тихо.       Эймонд посмотрел на неё.       — А вы?       Она коснулась пальцами края рассечённой щеки, уже не пытаясь закрыть его волосами.       — Я попробую не делать этого слишком быстро.       Он протянул руку и медленно вернул повязку на место. Когда чёрная кожа снова закрыла сапфир и шрам, Лианна почувствовала странную потерю — будто ей доверили увидеть звезду в щели между облаками, а потом небо снова сомкнулось.       Эймонд отступил первым.       Не далеко. Ровно настолько, чтобы между ними снова могло появиться приличие.       — Рану нужно закрыть чистой тканью, — сказал он.       Голос опять стал ровнее, но уже не прежним. В нём оставался след её имени, произнесённого его дыханием без звука.       Лианна кивнула.       — Спасибо… принц Эймонд.       Во второй раз имя далось ей легче.       Но ударило его не слабее.

***

             Когда Эймонд ушёл, комната не сразу стала пустой.       Его присутствие ещё держалось в воздухе: в едва заметной влажности ткани, оставленной у края миски, в тишине, которая после его голоса казалась слишком одинокой. Лианна стояла у стола, прислушиваясь к удаляющимся шагам за дверью, и долго не могла заставить себя пошевелиться.       На щеке всё ещё горело место удара. Там, где кольцо рассекло кожу, боль была тоньше, острее, упрямее. Рана была мала — едва ли больше царапины, если смотреть холодно и разумно. Но иногда малые следы унижают сильнее больших, потому что их легче назвать пустяком.       Лианна медленно опустилась в кресло у стола и посмотрела в воду, оставшуюся после того, как Эймонд промывал её рану. На поверхности ещё плавали тонкие розоватые разводы, почти исчезающие, но не исчезнувшие до конца. Лицо в воде отражалось смутно: бледное, слишком собранное, с красным следом чужой ладони на коже.       Она закрыла глаза.       Эймонд       Имя, произнесённое вслух, всё ещё оставалось на языке непривычным теплом. Лианна почти пожалела, что сказала его, и почти сразу поняла, что не смогла бы иначе. После того как он позволил ей увидеть шрам, после сапфира, после его дыхания, задержанного в ожидании её отвращения, титул стал бы ложью. А сегодня она слишком устала от лжи. Щёка снова дёрнула болью, возвращая её к себе. Лианна взяла чистую ткань и осторожно промокнула рассечение под скулой. Крови осталось совсем немного, но край раны всё ещё был раскрыт, тонкий и злой. Такой порез заживёт сам, сказала она себе. Через несколько дней. Может быть, через неделю останется только слабая розовая линия, если повезёт.       Если не трогать.       Если быть обычной.       Она опустила пальцы в миску. Вода была уже не чистой, но всё ещё прохладной; она коснулась кожи так буднично, что от этой простоты стало почти больно. Лианна сидела неподвижно, глядя на слабую рябь, расходившуюся от её руки, и чувствовала, как привычная осторожность сжимает грудь. Не слишком много. Нельзя. Даже здесь, за дверью собственных покоев, нельзя позволять себе больше, чем крошечный жест, который можно будет объяснить чистой водой, удачей, тем, что рана оказалась неглубокой.       Она приложила влажные пальцы к порезу.       Сначала была только боль — острая, мелкая, почти сердитая. Потом под кожей что-то дрогнуло: не снаружи, не в воздухе, а глубже, там, где кровь спешила к повреждённому месту и плоть помнила свою целость лучше, чем человек помнил покой. Лианна выдохнула медленно, почти беззвучно, и велела себе не думать об этом как о чуде.       Чудеса замечают. Чудес боятся.       Это была лишь помощь. Маленькая, осторожная, почти незаметная. Она не убирала след удара, не стирала красноту ладони и не забирала боль полностью. Только сомкнула тонкий край рассечения, чтобы кровь больше не проступала наружу и чтобы кольцо Алисенты не оставило на её лице слишком долгой памяти.       Когда Лианна убрала руку, пальцы дрожали. Она сразу сжала их в кулак, будто могла удержать внутри и дрожь, и страх, и то странное облегчение, которое всегда приходило после — опасное, почти постыдное. Вода в миске снова успокоилась, мутноватая от крови и льна, совершенно обычная на вид. Обычная настолько, насколько обычной может быть вещь, только что хранившая тайну.       У зеркала Лианна остановилась не сразу, но всё же заставила себя посмотреть.       Краснота никуда не исчезла. Щёка оставалась припухшей, кожа горела, и любой внимательный человек понял бы, что её ударили. Но рассечение под скулой стало тоньше, суше, уже не открытой раной, а почти царапиной, которую можно будет спрятать под волосами и объяснить неловким движением, если кто-то решит спросить.       Этого было достаточно. Больше — опасно.       Лианна опустила руку и вдруг снова вспомнила, как Эймонд держал её запястье, почти не сжимая, как касался губами её пальцев и ладони так тихо, будто боялся спугнуть не её, а самого себя. Он смотрел на неё без повязки, с открытым шрамом и сапфиром вместо глаза, и в тот миг казался не чудовищем, не оружием, не принцем из чужого дома. Человеком.       А она, глупая, опасная, слишком уставшая быть осторожной, назвала его по имени.       За дверью снова послышались шаги, и Лианна отступила от зеркала. Красный Замок жил своей обычной жизнью: где-то шли слуги, перекликалась стража, внизу глухо шумел город. Всё оставалось на месте. Камень, власть, страх, правила.       Только внутри неё что-то уже сдвинулось. И, как бы осторожно она ни пыталась исцелить маленькую рану на лице, с этой другой раной — или, быть может, с этим новым ростком — она пока не знала, что делать.

***

      Эймонд не вернулся в свои покои.       Он вышел из комнаты Лианны с лицом достаточно спокойным, чтобы стражник у поворота опустил глаза и не увидел ничего, кроме принца, проходящего мимо по собственному делу. Красный Замок умел принимать такие лица за правду. Здесь слишком многие носили их годами, и никто не задавал вопросов, пока маска держалась ровно.       Но за этой ровностью в нём не осталось тишины.       Он шёл быстро, хотя не сразу понял, куда именно. Коридоры сменялись лестницами, тяжёлый воздух дворца — ночной сыростью двора, камень под ногами — утоптанной землёй у драконьего выхода. Слуги, заметив его, поспешно отступали; драконьи смотрители кланялись и хватались за ремни, за факелы, за распоряжения, которые он почти не слышал. Ему не нужны были ни вопросы, ни помощь дольше необходимого. Ему нужен был воздух, такой сильный, чтобы выбить из груди всё, что там застряло.       Вхагар подняла голову ещё до того, как он подошёл.       Старая драконица лежала в темноте, огромная, как обрушившийся холм, и жёлтый отблеск факелов скользил по её чешуе, по старым рубцам, по тяжёлым складкам крыльев. Она чувствовала его раньше людей. Всегда чувствовала. Гнев, унижение, нетерпение, предвкушение боя — всё это было ей понятно, всё это имело запах, силу, направление. Но теперь Эймонд ощутил, как древнее тело поднимается медленнее обычного, будто Вхагар тоже пытается разобрать в нём нечто новое. Не ярость перед битвой, не обиду, которую можно сжечь, не приказ. Он сам не знал, что это было.       Когда он устроился в седле, Вхагар издала низкий, недовольный звук, от которого завибрировали ремни и воздух вокруг. Эймонд не стал её успокаивать. Только сжал поводья и дал команду, резче, чем требовалось. Драконица ответила почти сразу: тяжёлые крылья ударили по воздуху, земля ушла вниз, факелы превратились в дрожащие огни, а затем и они растворились в ночи.       Ветер ударил в лицо так сильно, что на мгновение стало легче.       Вхагар набирала высоту грубо, без плавности, как поднимается старый воин, которого разбудили не для церемонии, а для настоящего дела. Город под ними распластался тёмной, шумной россыпью, залив блеснул далеко внизу, Красный Замок остался красным пятном на скале, слишком маленьким для того, что в нём успевали ломать. Эймонд наклонился вперёд, чувствуя под собой движение огромного тела, и позволил ей идти выше. Холод высоты обжёг лёгкие, и на мгновение Эймонду почти показалось, что этого хватит. Ветер умел быть честным: бил прямо, без намёков, без придворной мягкости, без слов, которые продолжают звучать после того, как дверь уже закрылась.       Но легче не стало.       Он снова и снова возвращался не только к её лицу, не только к рассечённой щеке и не к тому, как она произнесла его имя. Сначала — к собственной руке на её запястье. К тому мгновению, когда он мог отпустить её и вернуть всё в безопасные пределы: повязка на месте, рана промыта, дверь приоткрыта, ничего непоправимого не случилось. Вместо этого он поднёс её ладонь к губам.              Эймонд стиснул зубы, и Вхагар под ним недовольно дрогнула, чувствуя, как резко натянулись поводья.       Это было безумие не потому, что он коснулся её. Прикосновение ещё можно было бы объяснить: помощь, рана, необходимость удержать руку, случайность, что угодно. Но тот поцелуй не имел удобного объяснения. Он не был жестом принца к леди, не был вежливостью и даже не был желанием в той грубой, простой форме, которую можно презреть и запереть глубже.       Он поцеловал её руку потому, что она коснулась самой неприглядной части его прошлого и не превратила её в позор или в страх.       Потому что она смотрела на сапфир и видела не только украшение, но и боль под ним.       Потому что впервые за много лет его рана не превратила его ни в чудовище, ни в оружие, ни в мальчика, которого нужно жалеть.       Она просто увидела.       А он, не сумев вынести этого словами, ответил единственным жестом, который оказался честнее всех слов.       Вот в этом и было невыносимое. Не в том, что она назвала камень прекрасным. Это ему говорили и прежде — неловко, льстиво, осторожно, с тем особым придворным выражением лица, когда человек хвалит не красоту, а собственную храбрость смотреть на уродство. Лианна сказала иначе. Она увидела сапфир, увидела тонкую работу, увидела шрам, и ни одно не вытеснило другое. Красота не отменила боли. Боль не сделала красоту ложью. Эймонд не знал, что делать с таким взглядом.       С отвращением было бы проще. Даже с жалостью — проще. Отвращение можно презирать, жалость — отвергнуть, страх — обратить против того, кто испугался. Но она стояла перед ним с рассечённой щекой, с собственной болью на лице, и смотрела так, будто его шрам не делал его меньше человеком. Будто пустота, которую он годами превращал в оружие, могла быть увидена без желания отступить.       Вхагар резко ушла в сторону, почувствовав, как он сильнее сжал поводья. Ветер рванул плащ, ремни впились в тело, город качнулся где-то далеко внизу.       — Lykirī, — произнёс Эймонд на валирийском.       Приказ вышел хриплее, чем он хотел.       Вхагар не послушалась сразу. Она заложила широкий круг над тёмной водой, поднялась ещё выше, затем тяжело провалилась вниз, будто сама пыталась вытряхнуть из него это странное беспокойство. Эймонд позволил ей. В этом резком полёте было хотя бы что-то понятное: сила, вес, опасность, движение. Воздух сопротивлялся крыльям, Вхагар отвечала ему мощью, и всё лишнее должно было остаться где-то позади.       Не осталось.       Её пальцы на его шраме возвращались снова и снова.       Не как дерзость. Не как жалость. Как осторожное прикосновение к месту, которое он привык считать неприкосновенным не потому, что оно свято, а потому что слишком много людей уже причинили ему боль взглядом.       А потом имя.       Эймонд       Он слышал своё имя всю жизнь. В голосе матери оно часто звучало как тревога, в голосе Эйгона — как насмешка, в голосах придворных — как страх или расчёт. Лианна произнесла его иначе. Не громче шёпота, без победы, без игры, без той маленькой гордости, которую она могла бы испытать, наконец разрушив стену, которую сама же и держала. Она сказала его так, будто больше не могла солгать титулом.       Вхагар постепенно выровняла полёт. Старые крылья били по воздуху тяжелее, спокойнее, и резкие рывки сменились широкими кругами над заливом. Эймонд не сразу ослабил поводья. Ему казалось: стоит ослабить хватку хоть на миг — и то, что он так долго удерживал внутри, вырвется наружу, сметая все барьеры.       Он думал, что хотел услышать своё имя из её уст. Теперь оказалось, что хотел куда большего.       Имя можно было принять как победу. А это победой не было.       Это было признанием, и оно требовало от него чего‑то гораздо более опасного, чем желание. Оно требовало остаться человеком после того, как его увидели человеком. Эймонд сжал поводья крепче, будто пытаясь удержать не Вхагар, а самого себя. Он боялся не её реакции — он боялся своей. Боялся, что, позволив себе это чувство, он станет уязвимым. Что, открыв дверь, уже не сможет её закрыть. И всё же, где‑то глубоко внутри, вопреки страху, теплилась надежда — робкая, почти запретная, но такая живая.       Когда Вхагар повернула обратно к суше, ночь над городом стала чуть светлее. Возможно, приближался рассвет. Возможно, глаза просто привыкли к темноте. Эймонд смотрел на Красный Замок издалека и впервые за много дней не смог убедить себя, что камень, стены и высота дают защиту от всего.       Лианна Аррен увидела его рану и не отвернулась.       А он, глупец, поцеловал её ладонь так, будто этим можно было удержать мгновение от превращения в память.       Вхагар низко загудела под ним, и Эймонд почти положил ладонь на её чешую, чувствуя древнее тепло под пальцами.       — Я знаю, — тихо сказал он, хотя не был уверен, кому отвечает — ей или себе.       Возвращение было спокойнее. Драконица больше не рвала воздух, а несла его ровно, тяжело, почти бережно для такого огромного существа. Но внутри Эймонда ничего не стало проще. Только яснее.       Он больше не мог сделать вид, что Лианна Аррен — всего лишь залог Долины.