Дождь, что разжигает Пламя

      Библиотека Красного Замка оказалась одним из немногих мест, где тишина не казалась ловушкой. Она не была абсолютной: за высокими окнами шумел двор, где-то внизу перекликалась стража, по коридору иногда проходили слуги, и старый мейстер у дальнего стола шуршал страницами с такой осторожностью, будто боялся потревожить не людей, а саму пыль. Но здесь тишина хотя бы имела занятие. Она лежала между полками, пряталась в корешках книг, пахла пергаментом, воском и сухими травами, которые, должно быть, вкладывали в старые рукописи от сырости.       Лианна приходила сюда уже третий день подряд.       Не слишком рано, чтобы это выглядело нетерпением, и не слишком поздно, чтобы у кого-то возникли вопросы. Она выбирала книги осторожно, чаще о землях, чем о людях: карты Долины, побережья, старые описания штормов в Узком море, заметки о том, как меняются ветра над Черноводным заливом. Всё, что позволяло смотреть дальше стен, не выходя из комнаты, и всё, что могло хоть как-то отвлечь её от мыслей.       Сегодня она сидела у окна с раскрытым томом о древних дорогах королевства, но почти не читала. Взгляд снова и снова уходил к небу за стеклом, где облака двигались медленно, тяжело, будто собирались в дождь и ещё не решались упасть. После удара Алисенты прошло несколько дней. Краснота на щеке стала слабее, припухлость сошла почти полностью, и только тонкая розовая линия под скулой всё ещё напоминала о кольце. Лианна оставляла волосы свободнее обычного, не пряча лицо полностью, но и не открывая его слишком смело.       Она всё ещё не знала, как держаться после того вечера, и это раздражало сильнее самой боли.       Раньше всё было понятно: королева, принцы, придворные, правила, стены. У каждого было место, и, даже если это место ей ненавистно, с ним можно было спорить. Теперь же Эймонд Таргариен оказался не там, где Лианна пыталась держать его с первого дня. Не только принц. Не только сын женщины, ударившей её. Не только всадник древней драконицы, чья тень могла накрыть целый двор.       Человек с сапфиром вместо глаза.       Человек, чьё дыхание изменилось, когда она коснулась шрама.       Человек, который поцеловал её ладонь так тихо, что этот жест всё ещё жёг сильнее следа на щеке.       Лианна перевернула страницу, хотя не запомнила ни строки.       В этот миг свет в библиотеке изменился. Не исчез полностью, но ушёл в тень, будто кто-то огромный, медленно проходя между солнцем и землёй, заслонил небо целиком. Полки, стол, её руки на раскрытой книге на мгновение оказались в сероватой тени. Старый мейстер у дальнего стола поднял голову. Где-то за окнами во дворе вскрикнула женщина, но вскрик тут же оборвался смехом: люди в Королевской Гавани уже привыкли к драконьим теням, но все равно первой реакцией приходил страх.       Лианна не встала, но пальцы её сами сильнее легли на край страницы.       За стеклом, высоко над замком, проскользнула Вхагар.       Она двигалась медленнее, чем Лианна представляла. Не как птица, не как живое существо из привычного мира, а как часть древнего неба, которое на время решило опуститься ниже. Огромное крыло закрыло солнце, потом другое, и в этом тяжёлом, почти ленивом взмахе было больше угрозы, чем в любой поспешности. Вхагар не нужно было доказывать силу. Она просто существовала, и мир под ней помнил, что может обратиться в пепел.       Лианна смотрела, не моргая.       Ей следовало думать о страхе. Наверное, она и думала. Где-то глубоко тело понимало, что над ней прошла смерть с крыльями, старая, огромная, непостижимая. Но вместе со страхом пришло другое — не восхищение даже, а странная тоска по высоте, к которой нельзя было прикоснуться. Небо за окном было голубым с серыми прожилками облаков, и в этом цвете вдруг вспомнился сапфир.       Синий камень в пустоте чужой раны. Красота, о которой страшно говорить, потому что она выросла там, где должна была остаться только боль.       Эймонд вошёл в библиотеку почти сразу после того, как тень Вхагар скользнула по окнам. В руках у него был свиток, взятый у мейстера по поручению, которое ещё недавно казалось достаточно важным, чтобы оправдать этот путь через замок. Он остановился у прохода между полками, заметив Лианну у окна, и первым, почти инстинктивным движением мысли было уйти.       Не резко. Не так, чтобы она заметила. Просто сделать вид, что он пришёл не сюда, свернуть к дальним стеллажам, оставить свиток на столе у мейстера и исчезнуть прежде, чем между ними снова появится то странное молчание, в котором оба помнили слишком много.       После её комнаты он не знал, как говорить с ней правильно.       Раньше всё было проще: титулы, холодность, расстояние, осторожные удары словами, которые не оставляют крови. Теперь всё это казалось недостаточным. Она видела его без повязки. Она касалась шрама. Произнесла его имя так, что оно до сих пор не возвращалось в привычную форму. А он, вместо того чтобы остаться в пределах достоинства и долга, поцеловал её ладонь так, будто этот жест мог заменить всё, что он не умел сказать. Он вспомнил тепло её ладони под своими губами, то как близко она стояла, как его волосы почти касались его лица. Ему нужно было уйти отсюда. Срочно.       Эймонд уже почти отвёл взгляд, когда понял, что Лианна смотрит не на книгу.       Она смотрела в небо.       Вхагар уходила дальше, её тень уже распадалась на светлых камнях двора, но Лианна всё ещё не двигалась. В её лице не было того тупого ужаса, который он видел у людей, впервые оказавшихся под крылом древней драконицы. Страх был, конечно. Только глупец не испугался бы Вхагар. Но рядом с ним жило что-то другое — напряжённая, почти болезненная тоска, будто Лианна смотрела не на чудовище с крыльями — а на само небо, куда ей не позволяли подняться.       Он вспомнил ночной сад и её тихое: знание правила не всегда помогает дышать в комнате, где его соблюдаешь. Слова вырвались у него прежде, чем он успел себя остановить:       — Она обычно производит такое впечатление, — сказал он.              Голос прозвучал позади, и Лианна вздрогнула от неожиданности, чуть не выронив книгу. Она медленно повернулась и увидела Эймонда, стоявшего у прохода между полками. На лице — привычная собранность. На левой стороне — повязка, снова ставшая частью образа, но теперь Лианна уже знала, что скрывается под чёрной кожей, и от этого принц казался не менее опасным, но более человеческим.       — Какое? — спросила Лианна, сдерживая странное ощущение трепета в груди. Рядом слишком много было посторонних, и позволить себе потерять фасад могло бы стать фатальной ошибкой.       — Завораживающее, не дающее отвести взгляд то ли от страха, то ли от восхищения. Чаще от страха.       Лианна снова посмотрела в окно, потому что смотреть на принца было слишком опасно. Её щеки уже начинали немного краснеть, а рука начала гореть от воспоминания о его губах на коже. Девушка зажмурилась, заставляя себя найти внутреннее равновесие, и сохранить всё в рамках приличий.       Тень Вхагар уже скользнула дальше, но свет ещё не до конца вернулся на страницы. Лианне нужно было срочно отвлечься, выйти в безопасное русло разговора. Девушка замерла, будто только сейчас осознав, что драконица летает одна в небе. И этот факт выбил её из колеи.       — Разве она летает без вас? — спросила она, немного удивленно.       Вопрос прозвучал сдержанно, но Эймонд, кажется, уловил в нём то самое недоумение, которое она постаралась спрятать.       Уголки его губ дрогнули от пробивающейся улыбки, но он затолкал её подальше.              — Вхагар была древней уже тогда, когда меня ещё не было на свете. Было бы самонадеянно думать, что она спрашивает моего разрешения каждый раз, когда ей хочется подняться в воздух.       — Даже у своего всадника? — в голосе Лианны слышалось лёгкое недоверие.       — Особенно у своего всадника. Она и так достаточно часто делает мне одолжение, позволяя считать, что я ею управляю, — это было сказано сухо, почти без улыбки, но Лианна всё равно почувствовала, как напряжение в груди чуть ослабло. Он говорил о Вхагар не как о вещи и не как о трофее. Скорее как о старой силе, к которой имел отношение, но которой не владел полностью. Странно, но именно это делало её менее пугающей.       — Значит, если она решит сжечь половину Двора, вы тоже скажете, что она просто была не в настроении?       — Нет, — ответил Эймонд. — Тогда я скажу, что половине Двора следовало лучше выбирать слова.       Лианна не удержала почти улыбки.       — Я буду осторожнее.       — Разумно.       Эймонд подошёл ближе, но остановился по другую сторону стола. Между ними осталась раскрытая книга, чернильница, несколько свитков и всё приличие Красного Замка. Лианна вдруг почти обрадовалась этому расстоянию.       — Вы не испугались, — сказал он.       — Испугалась.       Он чуть наклонил голову.       — Не похоже.       — Это не значит, что страха нет. Только что я не считаю нужным показывать его каждой тени, которая падает на камень.       В уголке его губ мелькнуло что-то едва заметное. Не улыбка, но, может быть, память о ней.       — Вхагар было бы лестно узнать, что её назвали тенью.       — Я бы не хотела её оскорбить.       — Она пережила худшие оскорбления. Обычно вместе с теми, кто их произносил. Лианна всё же посмотрела на него — и увидела, что это была почти шутка. Сухая, опасная, слишком похожая на него.       — Тогда я буду осторожнее в выражениях, ваше высочество, — произнесла она, чуть понизив голос.       Обращение сорвалось само, привычное, выученное, безопасное. Но теперь оно прозвучало иначе: не стеной, а попыткой поставить на место то, что уже не хотело вставать обратно. Эймонд услышал это. Она поняла по тому, как его взгляд чуть задержался на ней, но он не стал ни поправлять, ни требовать, ни напоминать о своём имени. Это почему-то оказалось хуже.       — Как ваша рана? — спросил он после короткой паузы.       Лианна напряглась так быстро, что сама разозлилась на себя. Его взгляд скользнул к её щеке — не грубо, не пристально, но достаточно внимательно, чтобы заметить больше, чем следовало.       — Лучше.       — Слишком лучше для кольца с камнем, — сказал Эймонд, и его глаз немного сощурился, как будто он смотрел на её щеку и сравнивал последствия, считал время.       Слова были сказаны ровно, почти небрежно, но у Лианны внутри похолодело.       — Рана была неглубокой, — негромко ответила девушка.       — Я видел её.       — Вы промывали её, — ответила она ещё тише. — Значит, знаете, что она была неглубокой.       Он молчал несколько мгновений. За окном снова прошла тень крыла, уже дальше, слабее, и библиотека будто выдохнула, возвращая себе свет. Лианна не поднимала глаз. Она ждала вопроса, которого боялась с детства: что вы сделали? как? что вы такое? Эймонд не спросил.       — Тогда, возможно, у вас хорошая кровь, — произнёс он наконец.       Фраза могла бы прозвучать как обычная придворная любезность, если бы не была сказана им. В ней не было доверия, но не было и обвинения. Только отметка: он заметил, он запомнил, но пока не станет превращать это в оружие. Лианна подняла на него взгляд.       — Возможно.       Они смотрели друг на друга через стол, и между ними лежала не только книга, но и то, что оба решили не произносить. Она поняла: он дал ей время. Не потому, что ничего не увидел. А потому, что увидел достаточно, чтобы не давить. Эймонд первым отвёл взгляд к массивному тому, лежащему у неё на коленях.       — Вы читаете о дорогах? — почти буднично спросил принц.       — Пытаюсь.       — Не слишком успешно?       — Вы опять наблюдаете?       — Вы держите книгу вверх ногами уже несколько минут.              Лианна резко посмотрела на страницу и только тогда поняла, что он прав. Том лежал развёрнутым к ней, но карта на правой стороне действительно была перевёрнута: горы уходили вниз, река поднималась к верхнему полю, названия читались бессмысленными крючками.       К её ужасу, она рассмеялась.       Тихо, почти беззвучно, но по-настоящему.       Смех вышел не таким, как с Эйгоном на приёме. Не вырвался из неё из-за чужой ловкой шутки, не сделал её зрелищем. Он был меньше, теплее, почти смущённый — и потому, возможно, опаснее. Лианна тут же прикрыла рот пальцами, будто могла поймать его обратно. Эймонд смотрел на неё так, словно этот звук застал его врасплох сильнее любого удара меча.       — Простите, — сказала она, всё ещё не до конца справившись с дыханием. — Видимо, дороги королевства сегодня действительно оказались выше моего понимания.       — Или ниже, — заметил он. — Судя по положению карты.       Она снова почти улыбнулась и на этот раз не спрятала этого сразу.       Между ними что-то изменилось незаметно, без громкого жеста. Не исчезла опасность. Не стало меньше стен. Но впервые после комнаты, раны и сапфира рядом с ним Лианна почувствовала не только тревогу, но и возможность воздуха.       Эймонд подошел и медленно развернул карту правильной стороной. Его пальцы коснулись края страницы рядом с её рукой, но не задели её. Это было так похоже на него — оставить расстояние ровно там, где другой мог бы легко его нарушить, — что Лианна вдруг сказала прежде, чем успела испугаться:              — Спасибо, принц Эймонд.       Имя прозвучало негромко. Не так, как в её комнате, где оно вырвалось почти из самой раны. Здесь оно было осознаннее, спокойнее, хотя от этого не менее опасно. Теперь между ним и ею снова стоял титул, но уже не прежняя стена — скорее тонкая дверь, оставленная приоткрытой. Эймонд не двинулся. Только взгляд его поднялся от книги к ней, и смотрел он так внимательно, словно пытался ощутить это слово на вкус.       Он не ответил сразу, — а когда ответил, голос его был ровным, хотя не холодным:       — Теперь вы хотя бы будете знать, куда ведут дороги. Хотя некоторые меняются, когда по ним начинают идти.       Лианна посмотрела на карту, чтобы скрыть то, как сильно эта фраза задела её. За окном Вхагар уже исчезла, но тень её словно осталась где-то в воздухе — рядом с синим небом, с сапфиром под чёрной повязкой, с именем, которое теперь нельзя было сделать несказанным.       И Лианна подумала, что, возможно, не все пути в Красном Замке ведут только глубже в клетку.

***

      В Красный Замок направлялась Рейнира Таргариен со своей семьей. Об этом Лианна услышала не из официального объявления, а из шёпота, который с утра расползался по коридорам быстрее любого глашатая. Принцы, её старшие сыновья, прибыли с малой свитой, говорили слуги, чтобы передать письма королю и подготовить приезд принцессы Рейниры к делу о Дрифтмарке; одни произносили это с почтительным интересом, другие — с тем особым напряжением, которое появлялось в замке всякий раз, когда имя старшей дочери короля касалось стен Гавани.       Лианна никогда не видела Рейниру лично. И, возможно, именно поэтому позволила себе думать об этом спокойнее. Рейнира Таргариен оставалась для неё образом, фигурой из чужой большой игры, женщиной, чьё имя в Долине произносили совсем иначе, чем здесь. Дом Аррен был связан с ней кровью и памятью, но сама Лианна всё ещё стояла по другую сторону двери, которую при дворе никто не спешил открывать.       После полудня её сопровождение задержалось у нижней галереи: одна из дам королевы остановилась поговорить со знакомым рыцарем, септа тихо выговаривала служанке за забытый молитвенник, и Лианна, устав от чужих мелких задержек, сделала несколько шагов к арочному проходу, откуда открывался вид на длинный внутренний коридор.       Там она и увидела их.       Два юноши стояли у окна, залитого бледным светом. Старший держался прямо, настороженно, но без робости; в его осанке чувствовалась привычка быть видимым и отвечать за того, кто стоит рядом. Младший был ниже, мягче лицом, и взгляд его слишком часто возвращался к дверям, будто он был бы рад вернуться на Драконий Камень. Рядом с ними держались несколько сопровождающих, но в тот миг они отступили достаточно далеко, чтобы разговор между принцами казался почти случайным.       Эймонд вышел из бокового перехода без спешки.       Лианна сразу поняла, что он заметил племянников ещё до того, как приблизился. В нём не изменилось ничего явного: ни шага, ни положения плеч, ни выражения лица. И всё же воздух вокруг стал холоднее, как перед лезвием, которое ещё не вынули из ножен.       Старший из сыновей Рейниры первым склонил голову.       — Дядя.       Эймонд остановился перед ними, и его взгляд сначала задержался на Джекейрисе, затем перешёл к Люцерису. Лианна не знала всей истории, но уже по этому движению поняла: важным был не старший.       — Принц Джекейрис, — произнёс Эймонд с безупречной учтивостью. — Принц Люцерис. Имя младшего прозвучало ровно, без нажима, но Люцерис всё равно чуть побледнел. Джейс заметил это и едва заметно сместился, не заслоняя брата открыто, но становясь между ним и Эймондом настолько, насколько позволяли приличия.       — Мы прибыли по воле матери и с письмами для короля, — сказал он. — Надеемся не доставить Двору беспокойства.       — Двор редко признаётся, что беспокоится, — ответил Эймонд. — Даже когда делает это всем своим видом.       Фраза могла бы быть шуткой, если бы в его голосе было хоть немного тепла. Его не было.       Лианна стояла у арки, не двигаясь, и чувствовала, как разговор, внешне спокойный, становится всё плотнее, будто каждый следующий звук отнимает у коридора воздух.       Люцерис наконец поднял глаза.       — Мы приехали с миром.       Эймонд посмотрел на него внимательнее, и в этой внимательности не было ни вспышки, ни мальчишеской злости. Только холодная память, доведённая до совершенства.       — Не тревожьтесь, племянник, — сказал Эймонд. — Сегодня здесь достаточно света. Никому не придётся искать клинок в темноте.       Тишина после этих слов стала почти осязаемой.       Лианна не сразу поняла смысл целиком. Она знала, что Эймонд лишился глаза ребёнком, слышала об этом достаточно обрывков, чтобы не задавать вопросов вслух. Но теперь недостающая часть сама встала на место: лицо Люцериса, плечо Джекейриса, чуть выдвинутое вперёд, и голос Эймонда — слишком спокойный для простого оскорбления.       Это был не просто укол.       Это была старая рана, говорящая его голосом.       — Дядя, — Джейс произнёс это тише, но твёрже, — мы не приехали возобновлять детские ссоры.       — Разумеется, — ответил Эймонд. — Дети редко понимают, что именно оставляют после себя. Взрослые вспоминают за них.       Люцерис не ответил. Он сжал губы, слишком бледный для человека, которому якобы нечего помнить. В этот миг Лианна вдруг увидела обоих не как принцев из враждующих ветвей, а как мальчиков, выросших вокруг события, которое никто из взрослых, очевидно, не сумел похоронить. Один носил его на лице. Другой — в том, как не мог выдержать взгляда.       И всё же сочувствие не отменяло того, что Эймонд был жесток.       Не сорвавшись, не потеряв самообладание, но это сделало увиденное страшнее. Леди Аррен увидела в этом коридоре не принца, а клинок, жаждущий совершить удар.       Эймонд повернул голову первым. Он заметил Лианну у арки, и на его лице не дрогнуло ничего, но взгляд стал таким ледяным, что она невольно выпрямилась. Это был не стыд и не просьба уйти. Скорее предупреждение: она увидела то, на что он не давал ей права смотреть.       — Леди Аррен, — произнёс он так, что Лианне действительно показалось, что мерцающий в лунном свете сапфир ей только приснился.       — Принц Эймонд, — ответила девушка, выверенно склоняя голову.       Между ними не было ни намёка на библиотеку, ни на ладонь, ни на сапфир, ни на то имя, которое однажды прозвучало без титула. Только коридор, свидетели и холодная правильность.       Эймонд склонил голову, затем прошёл мимо, не задержавшись ни на миг дольше. Его шаги удалялись по камню ровно, без спешки, но Лианна почему-то знала, что он слышит всё, что осталось за его спиной.       Принц Джекейрис повернулся к ней почти сразу, и в его лице не было ни любопытной наглости Эйгона, ни придворной оценивающей улыбки. Он выглядел настороженным, но воспитанным человеком, который после неприятной сцены пытается вернуть разговору достоинство.       — Леди Аррен? — спросил он, и при имени её дома Джейс изменился едва заметно. Взгляд стал теплее, внимательнее. — Простите, если мы стали причиной неловкости.       Лианна поклонилась.       — Неловкость редко появляется по вине тех, кто молчит, принц.       Джейс на мгновение задержал на ней взгляд, прошелся с головы до пят, словно оценивая, потом склонил голову в ответ.       — Джекейрис Веларион. А это мой брат, Люцерис.       Люцерис тоже поклонился, короче и тише. Вблизи он казался ещё моложе, чем издалека, и Лианна поймала себя на неприятной мысли: трудно было удержать в одной голове мальчика с опущенными глазами и нож в темноте, о котором только что напомнил Эймонд.       — Лианна Аррен, — представилась она.       — Дом моей бабушки, — сказал он. — Я рад встретить здесь кровь Долины.       Фраза была простой, даже правильной, но в ней оказалось слишком много того, что Лианна не успела подготовиться услышать. Кровь Долины. Здесь, в Красном Замке, эти слова могли быть и приветствием, и напоминанием, и опасностью. Джейс произнёс их так, будто они связывали их хотя бы тонкой нитью.       Эймонд, уже почти скрывшийся за поворотом, не обернулся.       Но шаг его на долю мгновения стал тяжелее.       — Кровь не всегда означает близость, принц Джекейрис, — сказала она мягко.       Он принял ответ без обиды.       — Нет. Но иногда помогает начать разговор там, где иначе остались бы только стены.       Это было сказано слишком открыто, слишком тепло для человека, которого она видела впервые. Не как заигрывание — скорее как привычка Джейса искать союз там, где возможно.       И именно это, наверное, задело Эймонда сильнее, чем могло бы задеть любое кокетство. Джейс умел делать то, что Эймонду давалось хуже всего: входить в разговор без оружия и всё равно занимать место.       Лианна обменялась с сыновьями Рейниры ещё несколькими учтивыми фразами — о дороге, о погоде, о том, что принцесса Рейнира прибудет позже. Она не спрашивала лишнего, они не говорили лишнего, и всё же разговор оставил после себя странное чувство: будто она на миг прикоснулась к другой стороне той же пропасти, над которой Красный Замок уже много лет строил мосты только для того, чтобы потом их сжигать.       Эймонд не появился до конца дня.       На следующий день они встретились в галерее у библиотеки. Лианна шла с книгой и служанкой, Эймонд — навстречу, в сопровождении сира Кристона. Они обменялись поклонами так безупречно, что любая придворная дама назвала бы их образцом воспитания.       Он не задержался. Она тоже не остановилась.       Но между ними прошёл вчерашний коридор, и оба это почувствовали.              Вечером он оказался у окна в проходе между залами, где обычно задерживались те, кому нужно было сделать вид, что они просто смотрят на город. Лианна не сразу поняла, что он ждёт именно её. Возможно, он и сам до последнего называл это иначе. Сопровождавшая её служанка остановилась чуть поодаль, достаточно близко для приличия и достаточно далеко, чтобы не слышать каждое слово.       Эймонд не повернулся сразу, когда Лианна подошла. За окном внизу шумела Гавань, и огни на улицах дрожали в вечерней сырости.       — Как вам пришлись мои племянники? — спросил он наконец.       Вопрос прозвучал почти небрежно. Почти.       Лианна посмотрела на его профиль: чёрная повязка, резкая линия скулы, лицо, собранное в ту неподвижность, которую она уже не могла считать пустой.       — Старший умеет говорить так, будто уже знает вес каждого слова, — ответила она после паузы. — Младший почти не говорил.       — Робость?       — Возможно. Или осторожность.       Эймонд медленно повернул к ней голову.       — Вы быстро делаете выводы.       — Нет, — сказала Лианна. — Я просто видела ваше лицо, когда он вошёл.       Что-то в его взгляде стало холоднее. Не от гнева, скорее от привычки прикрыть место, к которому подошли слишком близко.       — И что же вы увидели?              Лианна не спешила отвечать. Ей было важно не солгать и не причинить лишней боли там, где она уже знала о старой. Она не собиралась становиться его совестью, не имела права разбирать прошлое, в котором не была ни свидетелем, ни жертвой. Но и делать вид, что услышала обычную придворную колкость, уже не могла.       — Я не знаю всей истории, принц Эймонд, — сказала она тихо. — И не стану притворяться, будто понимаю, каково это — носить её на лице.       Он не отвёл взгляда.       — Мудро.       — Но теперь я знаю, что ваша рана умеет говорить вашим голосом.       Воздух между ними стал тяжелее.       Эймонд усмехнулся без веселья.       — И вам не понравилось то, что она сказала?       Лианна подумала о Люцерисе, бледном и молчащем, о Джейсе, который заслонял брата не телом даже, а голосом. Потом — о сапфире, о пальцах на шраме, о том, как Эймонд ждал от неё отвращения и не получил его.       — Мне стало страшнее, — сказала она честно.       Его лицо не изменилось, но она увидела, что ответ попал глубже, чем резкое осуждение.       — Страх, — произнёс он, — разумная вещь.       — Да.       — И всё?       Лианна подняла на него глаза.       — Страх и отвращение — не одно и то же.       Эймонд молчал.       За окном где-то далеко крикнула чайка, и этот обычный звук вдруг показался почти неправильным среди их разговора. Лианна понимала: он ждёт приговора. Возможно, сам не зная этого. Ждёт, что она упростит его до жестокости, как другие упрощали до шрама, до Вхагар, до оружия.       Она не могла дать ему оправдание, но и приговор не дала.       — Я приняла к сведению, — сказала она наконец.       В его взгляде мелькнуло что-то странное.       — Приняли к сведению?       — Да. Что ваша боль не всегда остаётся только вашей. Иногда она ищет, кого ранить в ответ.       Он смотрел на неё долго, слишком долго для случайной беседы у окна. Лианна уже почти решила, что сказала лишнее, но Эймонд не отстранился и не оборвал разговор. Только голос его стал ниже.       — Вы говорите так, будто сами знаете об этом больше, чем следует.       Лианна отвела взгляд к огням города.       — Возможно, все в этом замке знают об этом больше, чем следует.       Это был уход от ответа, и он это понял, но на этот раз не стал преследовать. Несколько мгновений они стояли рядом молча, глядя не друг на друга, а в одно и то же тёмное окно, где отражались их лица: её — светлое, с едва заметной линией под скулой, его — резкое, наполовину скрытое чёрной повязкой. В отражении они казались ближе, чем были на самом деле.       — Они вам понравились, — сказал Эймонд.       Лианна могла бы солгать из осторожности, но устала от лжи.       — Принц Джекейрис был учтив, — сказала она спокойно.       — А Люцерис?       — Сложно сказать, он был испуган.       Эймонд отвернулся к окну.       — У него есть причины.       — У вас тоже, — слова её прозвучали твёрдо, как констатация факта.       Он посмотрел на неё снова, и на этот раз в его взгляде не было холода. Только усталость, так быстро спрятанная, что другая могла бы её не заметить.       — Вы слишком милосердны, леди Аррен, — произнёс он, и в голосе впервые проскользнула не усталость, а что‑то похожее на уязвимость. Но тут же он отвернулся к окну, пряча это.       — Нет, — сказала она. — Просто я не думаю, что боль становится чище, если передать её дальше.       Это была, пожалуй, самая близкая к осуждению фраза из всего, что она позволила себе произнести. И всё же в ней не было желания исправить его. Только знание, положенное между ними осторожно, как предмет, который можно взять — или оставить.       Эймонд ничего не ответил.       Лианна поклонилась первой, потому что служанка у стены уже начала беспокойно переступать с ноги на ногу.       — Доброй ночи, принц Эймонд.       — Доброй ночи, леди Аррен.       Она ушла, чувствуя его взгляд за спиной, но на этот раз не стала гадать, что он в нём прячет. После сегодняшнего она знала достаточно, чтобы не принимать его холод за пустоту.       Эймонд остался у окна.       Внизу Гавань шумела так же, как всегда, равнодушная к чужим старым ранам. Он смотрел на отражение в стекле и думал о том, что Лианна Аррен увидела его жестокую сторону — и не отвернулась, не испугалась. Не одобрила, но и не стала поучать его или обесценивать рану, называя её «детской обидой». Она просто приняла к сведенью. И, возможно, именно от этого сердце принца так болезненно сжалось, а в мысли пришло воспоминание о его дыхании на её ладони.