Дождь, что разжигает Пламя

      До этого дня, не считая приветственную аудиенцию, Лианна видела принцессу Хелейну только издалека: в септе, среди придворных дам и королевской семьи, где принцесса казалась не человеком, а тихой фигурой в сложном узоре Таргариенов. Сегодня же она присоединилась к другим дамам в светлом зале, почти тихом, насколько вообще могло быть тихим место внутри Красного Замка. Даже здесь, где окна выходили на вымытый ночным дождем внутренний сад, за стеной слышались шаги стражи, шорох платьев и приглушённые голоса слуг.       Лианна сидела у дальнего окна с вышивкой на коленях и старалась не выглядеть так, будто считает минуты до того, как ей позволят вернуться в покои. Дамы говорили о тканях, о последнем корабле из Лиса, о том, что это лето в Королевской Гавани слишком влажное и портит причёски быстрее, чем служанки успевают их поправлять. Разговор был безобиден, но в этой безобидности таилось особое придворное искусство: говорить долго и не сказать ничего, что могло бы принадлежать тебе по-настоящему.       Принцесса Хелейна сидела чуть в стороне.       На первый взгляд она тоже вышивала, но Лианна быстро поняла, что игла в её пальцах почти не двигалась. Принцесса смотрела на подоконник, где маленькая ночная бабочка билась о стекло. Крылья у неё были серые, тонкие, почти прозрачные; она снова и снова поднималась к свету, ударялась о невидимую преграду и падала на камень, чтобы через мгновение попробовать снова.       Одна из дам заметила взгляд Хелейны и улыбнулась так, как улыбаются взрослые ребёнку, сказавшему что-то нелепое.       — Ваше высочество снова нашли себе собеседницу?       Несколько женщин тихо рассмеялись. Не зло, не открыто жестоко. Скорее привычно. Так смеются не над человеком, а над странностью, которую давно решили считать частью обстановки.       Хелейна не ответила. Только протянула руку к бабочке, но та снова ударилась о стекло и забилась у самого края подоконника.       Лианна почувствовала, как пальцы сами сжались на ткани. Она не знала принцессу. Не имела права вмешиваться в разговор принцессы и её дам. Не имела права вообще делать что-либо, что могло бы показаться слишком заметным. Но звук этих лёгких смешков оказался неприятнее, чем открытая грубость. В нём было слишком много ленивого превосходства людей, которым удобно считать чужую странность пустяком. А никто из прочих леди не собирался ничего предпринимать.       Лианна отложила вышивку и поднялась. Разговор в зале чуть стих. Не полностью — придворные редко давали тишине стать очевидной, — но достаточно, чтобы несколько взглядов повернулись к ней. Она подошла к окну, остановилась рядом с Хелейной и осторожно открыла створку.       Влажный воздух вошёл внутрь сразу, холодный после ночного дождя. Бабочка замерла, будто не поверила в появившийся проход, потом дрогнула крыльями и вылетела наружу. Несколько мгновений она путалась в воздухе у самого окна, а затем исчезла над мокрыми листьями.       — Она не понимала, что свет за стеклом, — тихо сказала Хелейна.       Лианна не посмотрела на остальных дам. Только на сад за окном.       — Стекло жестокое, ваше высочество. Его почти не видно.       Хелейна повернула к ней лицо. В её взгляде не было обычной рассеянности, которую Лианна успела заметить у принцессы ранее. Наоборот, Хелейна смотрела слишком ясно — так, будто все остальные в комнате вдруг стали дальше, а Лианна оказалась единственной, кто произнёс ответ на правильном языке.       — Иногда птицы ломают крылья не о прутья, — сказала принцесса. — а о воздух, который не пускает.       У одной из дам за спиной Лианны вырвался сдавленный звук, похожий на кашель. Лианна всё ещё смотрела на Хелейну.       — Тогда нужно открыть окно прежде, чем они решат, что виноваты их крылья.       Хелейна улыбнулась. Едва заметно. Не так, как улыбаются придворные, и не так, как улыбаются дети. Скорее так, будто услышала знакомую мелодию, сыгранную новым голосом.       — Вы любите воду, — сказала она вдруг.       Лианна замерла. Не настолько, чтобы остальные заметили. Но достаточно, чтобы игла, оставленная в вышивке на её месте, вдруг показалась ей слишком далеко, а открытое окно — слишком близко.       — В Долине много дождей, — ответила она осторожно.       — Не дождей, — Хелейна снова посмотрела в сад. — Воды. Она помнит руки лучше, чем люди.       У Лианны стало холодно между лопаток. Она слишком хорошо знала это ощущение: когда кто-то подходит к закрытой двери внутри неё и кладёт ладонь на ручку. Не открывает. Пока нет. Но уже знает, где искать.       — Ваше высочество говорит очень красиво, — произнесла одна из дам с натянутой улыбкой. — Хотя, признаюсь, я не всегда успеваю понять смысл.       Хелейна опустила взгляд к своей вышивке. Разговор мог бы рассыпаться, как рассыпался, вероятно, много раз до этого: странная фраза принцессы, вежливая улыбка, смена темы. Но Лианна не дала ему рассыпаться так быстро.              — Не всё, что имеет смысл, обязано быть удобным для понимания, миледи, — сказала она мягко.       В галерее стало тише. Фраза была произнесена без вызова. Даже без резкости. Но в ней оказалось достаточно стали, чтобы женщина, только что улыбавшаяся над Хелейной, опустила глаза к своей вышивке и вдруг нашла в ней нечто крайне важное.       Лианна вернулась на своё место. Она понимала, что сказала лишнее. Снова. В Красном Замке лишним могло стать даже милосердие, если оно вставало не на ту сторону. Но на этот раз она не пожалела. Хелейна сидела у окна, и воздух после открытой створки трепал тонкие светлые пряди у её висков. Она больше не смотрела на подоконник. Она смотрела на Лианну с любопытством. И, возможно, с узнаванием.       Эймонд застал конец этой сцены у входа в зал. Он пришёл за Хелейной по поручению матери: королева хотела видеть дочь перед обедом, а служанки, как часто случалось, не решились тревожить принцессу сами. Эймонд остановился у арки как раз в тот миг, когда Лианна произнесла свою последнюю фразу. Он видел, как дамы отвели взгляды. Видел Хелейну у окна. Видел Лианну, снова севшую на своё место так, будто ничего особенного не произошло.       Но произошло.       Он знал Хелейну достаточно хорошо, чтобы замечать разницу. Сестра не выглядела благодарной — благодарность была слишком прямым чувством для того, что жило в её странном мире. Но она выглядела услышанной. А это при дворе случалось с ней редко.       Лианна подняла голову и заметила Эймонда.       На мгновение между ними снова легла привычная осторожность. Он ожидал, что она отведёт взгляд первой, как делала за последние дни, будто любое лишнее мгновение могло стать уступкой.       Она не отвела.       И Эймонд понял, что теперь смотрит на неё иначе. Не мягче. Наоборот - опаснее. Потому что уважение оказалось куда труднее отогнать, чем раздражение.       Хелейна поднялась, взяла свою вышивку и подошла к брату. Проходя мимо Лианны, она остановилась лишь на короткий миг.       — Не все окна открываются наружу, — сказала она тихо. — Некоторые — внутрь.       На этот раз Лианна не нашла ответа.       А принцесса уже пошла дальше к брату, будто ничего странного не сказала. Эймонд задержался у арки на мгновение дольше, чем требовалось. Его взгляд снова скользнул к Лианне — к её рукам, спокойно лежащим на вышивке, к лицу, где осторожность уже вернулась, но не успела стереть след того, что только что произошло.       — Леди Аррен, — произнёс он.       — Принц, - девушка почтительно склонила голову.       Титул остался стеной. Но теперь за этой стеной, к раздражению Эймонда, появился свет.