Дождь, что разжигает Пламя

      В следующие дни Лианна Аррен стала частью Красного Замка так, как становятся частью узора на чужом гобелене: заметной, если знать, куда смотреть, и достаточно неподвижной, чтобы никто не мог обвинить её в желании выделиться.       Её видели в септе рядом с другими придворными дамами, где она преклоняла колени с безупречной почтительностью, но не задерживаясь у алтаря дольше нормы приличий. Видели в галереях, где ей дозволялось гулять в дневные часы, — всегда с сопровождением, всегда достаточно спокойно, чтобы стража не находила повода вмешаться. Видели в библиотеке, где она брала книги не так, как многие придворные леди, которым нравилась сама мысль о чтении. Она выбирала внимательно, проводя пальцем по корешкам, будто искала не развлечение, а опору.       Эймонд не искал её специально. По крайней мере так он себе говорил. Но Красный Замок был устроен странным образом: чем сильнее человек решал не обращать внимания, тем чаще нужная фигура оказывалась в конце коридора, за поворотом галереи, у окна, в саду. Лианна не нарушала правил. Это раздражало почти сильнее, чем если бы нарушала. Её нельзя было одёрнуть, нельзя было поймать на неосторожности, нельзя было превратить в пример неблагодарной заложницы, не знающей своего места. Она знала место, куда её поставили, даже слишком хорошо.       Однажды утром принц увидел её из верхней галереи. Ночной дождь вымыл внутренний сад, и солнце лежало на мокрых листьях ослепительно ярко. Лианна сидела в беседке с вышивкой на коленях. Приставленная к ней служанка стояла в отдалении, увлеченная сплетнями с другими служанками. Сама Лианна, кажется, впервые за эти дни не чувствовала на себе стены. Она склонилась над тканью, провела пальцами по только что сделанному стежку, поправила нить и вдруг подняла лицо к солнцу и улыбнулась. Не так, как улыбалась в зале, где каждое выражение лица имело цену. Не тем ровным изгибом губ, которым она закрывала разговоры. Эта улыбка была короткой, почти нечаянной, и оттого живой до неприличия. Солнечный свет высветил веснушки на её коже, зажёг рыжие пряди медью, коснулся ресниц, и Эймонд поймал себя на мысли, настолько неуместной, что почти сразу возненавидел её: интересно, её волосы мягкие на ощупь или упрямые, как всё в ней.       Он отвёл взгляд.       Но затем посмотрел снова.       Иногда издалека, особенно в коридорах, рыжий цвет её волос неприятно напоминал ему мать. Не нынешнюю Алисенту — королеву с зелёным камнем на груди, молитвами в пальцах и тревогой вместо дыхания. Другую. Ту, которой он никогда не знал, но мог вообразить по старым портретам и обрывкам чужих разговоров: юную девушку, когда-то тоже приведённую в этот замок и названную благословением, долгом, честью — всем, кроме того, чем это было на самом деле.       Но теперь, глядя на Лианну в саду, он понял, что сходство было обманом. Цвет волос. Сдержанность. Умение держать спину прямо. Но не больше. Алисента давно научилась прятать себя так глубоко, что иногда казалось, будто под королевской безупречностью ничего уже не осталось. Лианна же пряталась иначе. Не исчезая. В ней было что-то ещё не задавленное, не отданное на алтарь чужих решений. Она могла стоять перед ним у стены и говорить о залоге, могла склонять голову перед королём, могла улыбаться придворным дамам — и всё равно внутри неё оставалось место, куда замок ещё не добрался.       Эймонд резко отвернулся от сада и пошёл дальше по галерее с присущей ему уверенной собранностью. Но на задворках мыслей всё ещё вспыхивал солнечный свет на её лице.       Лианна, впрочем, тоже начала замечать его чаще, чем ей хотелось. Она видела принца в зале, где он почти не говорил, но слышал больше многих. Видела у окна в дальнем коридоре, когда он стоял неподвижно, глядя не на город, а куда-то поверх крыш, будто стены существовали только для тех, кто не знал неба. Видела, как при появлении Эйгона его лицо становилось ещё спокойнее, и именно это спокойствие выдавало напряжение лучше всякой вспышки.       Поначалу она считала его холодность высокомерием. Это было удобное объяснение. Даже слишком удобное, чтобы оказаться полным. Но чем дольше Лианна наблюдала, тем яснее понимала: Эймонд Таргариен не просто держит себя собранно. Он держит себя так, будто любое неосторожное движение даст миру право снова поставить на нём метку. Его прямая спина была не гордостью только, а защитой. Его вежливость — не мягкостью, а острым краем ножа, убранного в ножны. Его молчание — не пустотой, а усилием. Каждый раз, когда он, казалось, холодно и отстранённо осматривал окружающих, Лианна почти физически ощущала, как в его голове выстраиваются ряды мыслей: подсчёты, выводы, возможные угрозы.       Однажды на одном из редких ужинов, на которые приглашали весь Двор, Эйгон бросил какую-то ленивую шутку о том, что младший брат пугает дам сильнее, чем развлекает их. И добавил, что в борделях с него должны брать втрое дороже как награду за храбрость девиц. Несколько человек за столом улыбнулись. Кто-то опустил взгляд в кубок. Королева сделала вид, что не услышала.       Эймонд не изменился в лице. Он только чуть медленнее поставил чашу на стол. Лианна заметила это движение. Не шутку даже — именно чашу, опущенную слишком ровно, слишком тихо. Заметила, как его пальцы на мгновение остались на серебре, будто ему потребовалась эта холодная поверхность, чтобы удержаться в теле.       Лианна не улыбнулась. Не из сочувствия, как она тут же поспешила объяснить себе, а просто потому, что в словах Эйгона не было ничего смешного: только привычная жестокость, сказанная достаточно лениво, чтобы зал мог притвориться, будто это шутка. Отпустив пальцы от чаши, Эймонд поднял взгляд. Их глаза встретились через стол всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Между ними не случилось ни благодарности, ни признания, ни даже настоящего разговора — только короткое, опасно ясное знание: она услышала, куда пришёлся удар, и не набросилась на слабость вместе с остальными.       После этого между ними ничего не изменилось. Во всяком случае, внешне. Их разговоры оставались редкими, ровными и почти всегда слишком осторожными, чтобы придворные нашли в них пищу для слухов.       И всё же в Красном Замке начали появляться маленькие, почти незаметные сдвиги.       Лианна больше не считала его только одним из своих тюремщиков.       Эймонд больше не мог считать её только залогом Долины.       Они оба ещё держались за роли, потому что роли были безопаснее имён.       Но иногда, в конце коридора или на противоположной стороне зала, взгляд находил взгляд слишком быстро.       И каждый раз оба отворачивались первыми.

***

      Когда принц Эймонд шёл к тренировочному двору и увидел рыжую гостью в галерее, в нём поднялась новая волна негодования. Ему уже начало казаться, что она делает это специально. Она стояла одна, и смотрела в окно, но взгляд ее был обращен не вниз на город, а к горизонту. Ветер трепал выбившиеся пряди её волос, и в этом было что-то неправильное: слишком свободное для женщины, чьё пребывание здесь было выстроено из разрешений. Как с раздражением отметил Эймонд, ее сопровождение из Долины в виде служанки и рыцаря, стояли от нее слишком далеко, и явно интересовались друг другом больше, чем своей госпожой. Чем ближе он подходил, тем яснее видел, что все в ней кричало об одиночестве. В её осанке не было вызова, но и смирения тоже. Скорее спокойное принятие того, что изменить нельзя немедленно, без отказа от самой себя. Она не билась о стены, не тратила силы на демонстративные жесты, не давала двору удовольствия назвать её неблагодарной или опасной. Она просто оставалась собой там, где от неё ждали роли.       Она не сопротивлялась. Она не ломалась. Но и не пыталась заслужить здесь особое место, завести знакомства. Она просто была.       Эймонд подошёл ближе, и его шаги, приглушённые камнем, всё же заставили её обернуться. Во взгляде Лианны мелькнуло узнавание — и ничего из того, что он мог бы ожидать там увидеть. Ни торжества, будто она ждала новой встречи. Ни тревоги, будто боялась её. Только внимательность.       — Леди Аррен, — произнёс Эймонд с безупречной учтивостью.       — Принц, — ответила она, слегка склонив голову.       Титул снова лёг между ними, безупречный и холодный. Эймонд почувствовал прежнее возмущение, но теперь оно было менее острым. Он уже знал: это не случайность и не пустая игра. Она не давала ему имени так же, как не давала замку права назвать себя домом.       — Вы часто смотрите на горизонт, — сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. Лианна снова повернулась к морю, и ветер подхватил лёгкую ткань её рукава с выбившимися из прически прядями.       — В Долине нельзя увидеть горизонт вот так, ровной линией, через которую солнце ложится в море. Но иногда мне не хватает высоты.       Ответ был тихим, почти задумчивым. Не жалоба. Не упрёк. Эймонд посмотрел на неё внимательнее и понял, что этот разговор уже отличается от первого. Тогда они оба держали стены. Теперь между ними была галерея, ветер и несколько дней, за которые он слишком много раз заметил её там, где мог бы не замечать.       — Высота меняет многое, — сказал он. — Достаточно подняться выше людей, и их голоса становятся меньше.       Лианна слегка повернула голову.       — Поэтому вы летаете?       Вопрос можно было бы счесть дерзким, но она спросила спокойно, без попытки поймать его на слабости. И именно поэтому Эймонд не ответил сразу. Он мог сказать: потому что Вхагар моя. Потому что дракон даёт власть, которой нет у тех, кто стоит на земле. Потому что в небе никто не смотрит на мой глаз. Но все эти ответы оказались слишком прямыми, слишком личными или слишком похожими на правду.       — Потому что могу, — сказал он наконец.       — Наверное, будь у меня дракон, я бы не покидала неба. В небе никто не поставит вас туда, куда удобно.       Эймонд почувствовал, как её слова касаются маленького закрытого места где-то внутри него. Она не просила жалости. Не напоминала о своём положении. Просто говорила так, будто очевидное не нуждается в украшениях. Он посмотрел на арренского рыцаря у дальнего входа, на служанку с корзиной, на стены галереи, на море за ней.       — Вы говорите так, будто это темница, - сказал Эймонд, хотя и так понимал, что отличий от темницы не много.       — Конечно нет, принц. Темницы обычно честнее. Камеру называют камерой, а не гостеприимными покоями.       Он мог бы оборвать разговор. Должен был бы. Между ними прошёл ветер. Не порыв — лёгкое движение воздуха, пахнущее солью и жаром города внизу. Лианна убрала прядь волос от лица, и Эймонд вспомнил солнце в саду, её пальцы на вышивке, недопустимую мысль о том, какие её волосы на ощупь. Он убрал это воспоминание так же резко, как клинок в ножны.       — Вам следует быть осторожнее, — сказал он.       — Вы уже говорили.       — Значит, повторю, если потребуется.       — Из заботы о порядке?       Эймонд посмотрел на неё внимательно, ища взглядом изъяны в её поведении. Лианна не отвела взгляда, но в её глазах появилась едва заметная искорка сопротивления.       И в этот миг он с неприятной ясностью понял: он подошел к ней не затем, чтобы напомнить ей правила. Не затем, чтобы убедиться, что леди Аррен не нарушает границы дозволенного. Он подошел потому, что хотел снова увидеть, как высоко она держит голову.       Это осознание не понравилось ему, но лгать себе было бесполезно.       — Из опыта, — сказал он после паузы.              Лианна, кажется, услышала в этом больше, чем он собирался сказать. Её лицо не смягчилось явно, и всё же что-то в ней стало тише.              — Тогда я приму предупреждение, ваше высочество, — ответила она.       Эймонд почти усмехнулся. В этот раз она поставила между ними стену из официальности ещё толще, чем раньше. Всё было выверено безупречно: ни фамильярности, ни нарушения этикета, ни даже оттенка вызова, за который её можно было бы одёрнуть.       — И все же, вам ведь известно моё имя, — вопрос вырвался быстрее, чем он успел его подавить. Лианна встретила его взгляд немного удивленно.       — Разумеется.       — Но вы им не пользуетесь.              На этот раз она не отвела глаза и не спряталась за немедленным ответом. В её паузе не было растерянности. Скорее осторожность человека, который понимает цену даже небольшому шагу.       — Имена делают расстояние меньше, — сказала она наконец. — А мне кажется разумным сначала понять, какие расстояния в этом замке безопасны.       Эймонду следовало счесть это обычной придворной осмотрительностью. Леди из Долины, оказавшаяся среди чужих людей, держит формальности как щит; ничего необычного, ничего достойного внимания. Но именно это и было неприятно: она не робела, не льстила, не пыталась расположить его к себе и не боялась настолько явно, чтобы он мог считать её страх доказательством собственной власти. Она просто оставляла между ними границу.       — Вы гостья при дворе, — ответил он чуть холоднее. — Не служанка, чтобы всегда следовать формальностям.       — Именно потому что я гостья, я им и следую.       Она не отступала и не шла навстречу. Просто оставалась на своём месте. Она не отказывает ему в имени из неведения или страха. Она оставляет его титулом, потому что имя было бы уступкой, а уступать она не собиралась. Эймонд поймал себя на нелепой для его положения мысли, что его имя при дворе произносили постоянно — со страхом, почтением, завистью, осторожностью, иногда с ненавистью. Но от неё он вдруг хотел услышать его не так. Не как часть церемонии и не как знак покорности. Ему было интересно, как она произнесет его, какое чувство вложит.       — Когда-нибудь вы назовёте меня по имени, — сказал он прежде, чем сдержанность успела остановить язык.       Лианна повернула голову. В её взгляде не было кокетства; только внимательность и тень той самой осторожности, которую она носила вместо брони.       — Когда-нибудь, возможно, вы дадите мне причину.              Он отступил от нее намеренно, пока его сдержанность не дала ещё какой-нибудь сбой.       — Доброго дня, леди Аррен.       — Доброго дня, принц.       Эймонд ушёл медленно, не позволив шагам выдать ничего лишнего. Он уже скрылся за коридором, но разговор снова остался в его мыслях. Не громко. Не как чувство, которому уже можно дать имя. Скорее как тонкая трещина в стекле: почти незаметная, но достаточно настоящая, чтобы прежняя гладкость больше не казалась целой.