Порция Хонкая

Бронкс. 11:30 PM

Гудрон блестел под редкими фонарями, разбитыми в трех из пяти случаев. Келус шел быстро, руки в карманах куртки, на голову натянут капюшон. Сюда, в Бронкс, за Бруклинский мост, даже полиция предпочитала не соваться после десяти. Гетто дышало гнилью, мочой и сырой стеной. Он почти прошел мимо контейнеров, как вдруг из переулка вылетело нечто. Это был человек. Он споткнулся об разбитый бордюр и рухнул прямо под ноги Келусу, оставляя на асфальте черную, маслянистую лужу. Горло было распорото. Руки дрожали мелкими конвульсиями. Толстовка превратилась в кровавое месиво. Келус присел на корточки, не чувствуя брезгливости. Он видел смерть достаточно много раз, чтобы не шарахаться. — Эй. Эй, приятель. Кто это тебя так? Умирающий дернулся, схватил Келуса за край куртки побелевшими пальцами. Его глаза пытались сфокусироваться на лице парня. Губы шевельнулись. — Хон... кай… И воздух вышел из него с последним свистом. Пальцы разжались и Келус почувствовал, как что-то маленькое проскользнуло в карман его куртки. Он замер, глядя в небо, которого не видел. Келус медленно выпрямился. Хонкай. Он никогда не слышал это слово прежде. А затем тишину разорвали шаги. Много шагов. Из-за угла вывалились силуэты. Пятеро. Шестеро. В черных масках с енотовьими полосками на капюшонах — дешевый самодельный принт. В руках пистолеты, биты, ножи — все прелести, какие можно достать в подворотнях. Под их ботинками хрустели битое стекло. Это были его люди. Банда Енотов. Первый — Рыжий — уже вскинул ствол, направляя на фигуру у ног Келуса, но замер. Медленно перевел взгляд выше. На лицо под капюшоном. — Босс? — его голос сорвался на фальцет. — Твою мать… Остальные тоже замерли. Кто-то опустил оружие, кто-то, наоборот, нервно передернул затвор. Келус не двинулся с места. Только слегка наклонил голову. — Вы. Голос прозвучал тихо, но до того грозно, что возымел эффект удара под дых. — Я не отдавал приказа. Рыжий сделал шаг назад, споткнулся. Не от страха — от неожиданности. — Босс, мы… так получилось. — Как так? — Келус сделал шаг вперед. Второй. Теперь он стоял прямо перед ними, наступив одной ногой на лужу крови. — Я не отдавал приказа. Кто дал отмашку? Повисла неловкая тишина. Еноты переглянулись. Младший, почти пацан, ляпнул первым — и тут же получил локтем в бок от старшего. — Отец Коразон, — выдавил Рыжий. И добавил быстро, как выплевывая жвачку: — Сказал, срочно. Сказал, босс ваш потом согласует. Мы думали, вы в курсе. Келус замер. Отец Коразон... Крестный отец местной ячейки итальянской мафии. Большой босс. Человек, который сидел на вершине преступной пирамиды. Тот, кому все кланы платили дань. Даже Банда Енотов. Но не за спиной же Келуса проворачивать свои дела... — Понял, — медленно кивнул Келус. Губы тронула опасная озорная усмешка. — Понял, мальчики. Вы свободны. — Босс, тело… — Свободны, — повторил Келус. И добавил тише, но так, что волосы на загривках встали дыбом: — Если я еще раз узнаю, что вы действуете за моей спиной — вы ляжете рядом с этим бедолагой. Еноты расступились. Мгновение — и их уже нет. Только топот ботинок раздавался вдали. Келус остался один. — Коразон, — произнес он, пробуя имя на вкус. — Нехорошо...

***

Пригород Нью-Йорка. 00:15 AM

Особняк отца Коразона вырос из темноты, как раковая опухоль на теле пригорода. Три этажа белого мрамора, колонны, статуи, подъездная аллея с идеально подстриженными тисами. За высоким забором царила, которая стоила больше, чем годовая выручка всей Банды Енотов. Келус загнал свой раздолбанный "Додж" прямо на лужайку перед парадным входом. Сделал он это специально, чтобы доставить Коразону хоть какие-то трудности. И заодно показать, что пришел он не с миром. Двигатель он заглушил, но фары оставил. Они резали тьму двумя злыми белыми полосами. Не успел он выйти из машины, как из особняка выполз помощник Коразона Мелвин. Коротышка с заплывшим жиром лицом, маленькими свиными глазками и красным галстуком, который, казалось, душил его. Когда Мелвин шёл, его бока переваливались, как два мешка с дерьмом. — Сто-о-ой, — пропел он, поднимая мясистую ладонь. На пальцах были золотые перстни с рубинами. — Сто-о-ой, мальчик. Ты куда? Это тебе не бордель, мать твою… Келус остановился и посмотрел на него. Мелвин осклабился, демонстрируя щербатые желтые зубы. Даже за пару метров от него несло перегаром и дешёвым одеколоном. — Босс занят, слышь. У него гости. Важные люди. А такие шныри, как ты, ждут в приёмной. Если повезёт — позовут. А пока вали отсюда, енотик хренов. Келус промолчал, но его взгляд сказал все сам за себя. Мелвина Келус, мягко говоря, терпеть не мог. — Чё уставился? — Мелвин шагнул вперёд, ткнул его в грудь коротким пальцем. — Слышь, щенок. Я сказал — сто… Келус не дал ему договорить. Он просто взял Мелвина за плечо — и отодвинул в сторону как стул, который мешает пройти. Мелвин не удержался. Его жирные ноги заплелись, он шлёпнулся задницей на гравий, пискнув что-то вроде "ты… ты чё…". Келус даже не оглянулся. Он прошёл мимо, толкнул тяжёлую дубовую дверь — и оказался внутри. А внутри было все так же до тошноты роскошно как и всегда. Бывает роскош элегантная, бывает впечатляющая, а бывает до того ляпистая, что в глазах рябит. В доме у Коразона было именно так. Единого стиля интерьера не было — скорее, какой-то нелепый закос под барокко. У лестницы стояли рослые охранники. Они напряглись, когда увидели Келуса. Но не двинулись. Потому что за спиной уже раздавался противный голос Мелвина: — Я… я сейчас… я отцу скажу! Ты труп! Ты, Банда Енотов, вы все трупы! Келус прошёл в гостиную. И замер. Посередине комнаты, в обитом кожей кресле, сидел отец Коразон. Естественно, никакого приема у него не было. Старик любил сидеть в кресле поздним вечером, пить виски и курить сигары. И ни тени усталости в глазах — даже костюм сидел идеально. Дон Коразон был мужчиной за шестьдесят, но при том весьма неплохо сохранившимся. Голова у него была орбита наголо, но под носом были элегантно завитые короткие усы. Тело его было не худым и не толстым — даже слегка подтянутым, на сколько позволял его возраст. Он не удивился, увидев Келуса. Только медленно поднял взгляд и улыбнулся. — Келус, — голос Коразона звучал как скрежет ножа по стеклу. Тёплый. Ласковый. Но такой неживой. — А я тебя ждал. Рядом с ним стояло пустое кресло, подготовленное, очевидно, для Келуса. Келус остановился посреди комнаты. Вприготовленное кресло он не сел. — Ты действуешь у меня за спиной, — сказал он. Без приветствия. Без "здравствуйте, отец". Голос его звучал спокойно, но с явным негативным посылом. — Мои пацаны сегодня по твоему приказу убили человека. На моей территории. Без моего ведома. Он помолчал. — Я не понял, отец. Ты меня вообще теперь ни во что не ставишь? В комнате стало тихо. Двое охранников у стены переглянулись. Мелвин, который успел подняться и теперь прижимался к косяку, как жирный таракан, издал возмущённый писк: — Ты как разговариваешь, щенок? Отец тебе разрешает… — Закрой рот, Мелвин, — сказал Коразон. Он не повысил голос. Вообще. Сказал так же мягко, как до этого рассматривал янтарный цвет виски на свету. Мелвин захлопнулся. Буквально — его челюсть щёлкнула, как мышеловка. Коразон поставил бокал, выпустил струйку дыма в потолок и только после этого медленно перевёл взгляд на Келуса. — Садись, мальчик. Ноги не держат. — У меня ноги в порядке, — не двинулся с места Келус. — Я пришёл спросить. — И я отвечу, — кивнул Коразон. — Садись. Я не люблю, когда надо мной нависают. Разве я не учил тебя этикету? Что за дурной тон... Мелвин хихикнул. Один из охранников улыбнулся краешком губ. Келус помедлил секунду, но всё-таки сел. — Говори, — бросил он, откидываясь на спинку кресла. Коразон несколько секунд молчал. Затянулся сигарой. Выдохнул. И только тогда — медленно, как удав, который решил, что жертва достаточно подёргалась, — начал: — Тот человек, которого завалили твои ребята… он был не просто человек. Он был курьер. Нёс информацию, которая могла разрушить всё, что мы строили. Всё, что я строил. Всё, что даёт тебе крышу над головой и возможность хамить больному старику в его собственном доме. Келус не дрогнул. — И поэтому ты не мог сказать мне? Позвонить? Написать в мессенджере? Ты считаешь, что я бы не понял? — Я считаю, — перебил Коразон, и впервые в его голосе прорезалось нечто холодное, — что иногда решения нужно принимать быстро. Что иногда нет времени на дипломатию. Что иногда старикам иногда старикам приходится делать то, что они считают нужным, пока молодые спят или… трахают кого-то в своих ночлежках. Келус сжал подлокотники. — Это моя банда. — Твоя, — согласился Коразон. Улыбнулся. — Я и не спорю, мальчик. Это твоя банда. Твои еноты. Твои помойки, твои подворотни, твои мелкие разборки за право прохлаждаться на углу 34-й улицы. Но когда дело касается большой игры — ты приходишь ко мне. И спрашиваешь. Понял? В комнате повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова и как где-то на втором этаже скрипнула половица. Келус смотрел на Коразона. Коразон смотрел на Келуса. Медленно, очень медленно, Келус кивнул. — Понял, — сказал он. Но на самом деле ничего он не понял. — Но если, отец, это повторится — если твои люди сунутся на мою территорию без моего ведома, если твои приказы обойдут меня, если ты ещё раз используешь моих пацанов как пушечное мясо — я приеду сюда снова. Он наклонился вперёд. — И мы поговорим уже по-другому. Коразон смотрел на него долго. Очень долго. А потом рассмеялся. Смех его был тихий, каркающий, как у старого ворона. Но не злой. Почти… довольный. — Хороший мальчик, — сказал он, вытирая слезу. — Злой. Я таких люблю. Они долго живут. Или очень мало, но ярко. — Он поднял бокал. — Не волнуйся, Келус. Больше такого не повторится. Я даю слово. Келус ему не поверил, но спорить не стал. Он поднялся с кресла. — Я запомню, — бросил он. И пошёл к выходу. На пороге его ждал Мелвин. Жирная туша перекрыла проход — специально, нарочно, выпятив пузо и глядя на Келуса с тем мерзким превосходством, которое бывает только у никчёмных людей, приближенных к сильным мира сего. — Ну что, щенок, — прошипел он, когда Келус поравнялся с ним. — Поговорили? Теперь будешь знать, кто тут… Келус даже не сбавил шаг. Он просто размахнулся — и с разворота засадил ногой в толстое, дряблое брюхо Мелвина. Мелвин ойкнул. Сложился пополам, как перочинный ножик. Изо рта вылетел комок слюны, он рухнул на колени, обхватывая живот обеими руками, и заскулил — тонко, противно, по-собачьи. — Па… отец… он… Келус посмотрел на него сверху вниз. — Будешь ещё тыкать в меня пальцем — сломаю его и засуну в твою жирную жопу. Ясно, Мелвин? Мелвин не ответил. Он только скулил и качался на коленях, как студень. Келус сплюнул на паркет. — Ясненько, — сказал он за него. И вышел в ночь, хлопнув дверью так, что хрустальная люстра в холле жалобно зазвенела. Коразон смотрел ему вслед. Он взял сигару, затянулся и про изнёс одними губами, не слышно, не для кого: — Знает ли он про Хонкай?