Триумвират

      «Если он даже вам не нужен, нам-то он на кой?!»              Ни детских тупых обидок, ни траблов, ни обязательств. Вот он, новый я — свободный, беспечный, вечно молодой, вечно трезвый. Таблы отправлены в пожизненный бан. Голова ясная. Желудок полон кровью какого-то мимокрокодила. Тело сильное, податливое, захочу — взлечу хоть до самой луны! Разгонюсь и схвачу за хвост самого дьявола. Обгоню любой самолет, зачетнее, чем забугорный Флэш. Одна нога здесь, другая там, только свист в ушах да нечеловеческая скорость. Как Олечка и обещала — суперспособность только для меня одного, будто сам заказывал. С детства мечтал о скорости да о полетах. Задротом-заучкой не был, но комиксы жаловал. И вот он, новый я — It's not a bird, it's not a plane, it's SuperSerge!              «…даже вам не нужен…»              Дома никто не ждет, да и где он, тот дом?! В квартире, что мы снимали с Олечкой, из моего только гитара да горка шмотья, уместившаяся на одной полке в шкафу. Вот он, новый я — точь-в-точь такой же, как старый: гол как сокол, свободен как ветер! Как там затирает позитивная психология? Счастье и субъективное благополучие? Оптимизм и надежда? Резилентность? Положительные эмоции? Если простыми словами, во всём надо искать хорошее. Искать и находить. Необремененный семьей я могу, как всегда и хотел, прокачать карьерные скиллы. С головой нырнуть в музыку. Жанываныч предупреждал, чтобы фейсом особо не светил, но то было раньше, а теперь-то с играми в вампирский клан покончено.              «…нам-то он на кой?!»              Позвоню ребятам, перетрём, чё там по концертам. Можно рвануть на гастроли в Питер. Давно хотел. Можно залечь в Смоле и записать новый альбом. Пара новых песен давно пылятся в загашнике. Да и вайб сейчас подходящий. Не сопли на кулак наматывай, а садись да записывай. Про расставания песни завсегда хорошо выходят. Кто знает, может, со словами и боль вся выйдет — та, что ядом токсичным по венам разливается, давит, душит, грызет, терзает, вечно голодная, злая, зубастая. А голова-то какая тяжелая, как к земле тянет! И как же с такой головой летал-то?! Щас бы набухаться до синьки! Забыть, забить, забыться…              «В твоей жизни есть что-то более важное, чем треньканье на балалайке и мемасиков?»              В голову лезут строчки, но не свои. «Пустота... Летите, в звезды врезываясь. Ни тебе аванса, ни пивной. Трезвость». Маяковский. Талантливый черт. Сколько я его по молодости плагиатил! А своего ничего — ни внутри, ни снаружи. Ни строчки, ни словечка! Пустой, будто выпотрошенный. И мысль — одновременно смешная и страшная: а писал ли я что-то стоящее по трезвяку? Кроме Олечкиного «Вверх» и не приходит ничего в голову. А думается вновь об одном: подвел, предал, даже то единственное, для чего был создан, не выполнил. Для чего тебя обратили, бестолочь?! Чтобы убил да инициировал. А что ты? Лишь ножницами пырнуть смог. И то со страху чуть не слился. Толку пшик! Вот он, новый ты, недовампир, конченый драггер, убогий наркоша, изменник, ни довериться, ни положиться… Клялся Олечку оберегать, а оберегать ее от тебя пришлось. Правильно Жанываныч подсуетился. Олечке и сыну нужен мужчина рядом, надежный, верный, взрослый. За двести лет он уж чему-то да научился. Под трипом точно сумасшедшую вампиршу за Олечку не примет. Вот уже и молодец Олечкин Жанчик! Всё лучше тебя, мальчишки, героем себя возомнившего. Один раз Олечку из плена спас, размечтался, что и во второй как по маслу сложится?              «У нас свой путь, у тебя свой трип!»              Луна — такая заманчиво близкая, а не достать. Однако хорошенько разбегаюсь, стрелой взлетаю, будто и впрямь рассчитываю дотянуться, дотронуться. Свист в ушах. Ощущение скорости слаще и ярче самого мощного прихода. Зачем наркотики, зачем водка, если в твоей власти оставить далеко на земле горести и печали?! Лечу вверх, поднимаюсь над флагами, трубами, по горло гудроном залитыми крышами, рею над вышками сотовой связи, лечу вверх, выше и выше — всё, как в песне, что посвятил Олечке. Ух, как с ней я летал — без крыльев, безо всякой вампирской магии! Поднимаюсь еще выше, земля далеко, будто и не было! Ни одна птица не долетит! Кажется, еще чуть-чуть — ухвачусь за край луны, сделаю сальто и рвану дальше к самому солнцу! Но нет, даже с такой верхотуры не дотянуться ни до луны, ни до звезд, не остаться в небе. Словно отчаявшись, камнем падаю вниз, как когда-то по дури сиганул с балкона, но в этот раз действительно хочу расшибиться об асфальт, ведомый идиотской надеждой, что не сумею собрать себя по кусочкам. Уже у самой земли притормаживаю. Аккуратно приземляюсь на ноги. Признаю́, что пора покончить с мальчишеством. Сам выбрал вечность. Олечка с Жаныванычем не настаивали. Так вот, малыш, наслаждайся своими «Сумерками» на минималках!              «Боюсь, ты не понимаешь, что такое семья».              Светает. Неприкаянной тенью шатаюсь по городскому парку, не представляю, куда кости кинуть. Сам у себя отобрал и цели, и смыслы. Я же впрямь мечтал о семье. Как сказала бы Олечка, грезил. Грезил сыном, женой, чтобы была законной, с кольцами и фатой, обязательной печатью в ее паспорте. Чтобы все видели, все знали — такая красивая, и моя! Баловал бы их, пылинки сдувал. Никогда никому не отдал! Но прав был Жанываныч, только сам я и виноват, что потерял всё, что было дорого. Всех предал, даже родного сына. Вот он, новый я — ни кола, ни двора, ни семьи, ни любимой, зато хоть сейчас могу улететь, как Олечка рекомендовала, нахер!              «Сережа я тебе очень благодарна за малыша…»              Ух, ломка какая сильная, стóит только имя ее вспомнить! Тело будто чужое, корежит, разрывает на части. Хочется позвонить, хотя бы еще разок, последний, на прощание услышать, как произносит она мое имя. Пусть, как в самом начале, официально и холодно «Сергей». Пусть равнодушно, как распрощалась со мной, «Сережа». А вот за ласковое «Сереженька», кажется, жизнь готов отдать! Хотя почему «кажется»? Я же и отдал — и жизнь, и человечность свою, всё, что мог, возложил к ее идеально-белоснежным, словно из мрамора выточенным, ножкам. Да, косячил, но ведь ради нее старался. Ради Ольги, Оли, Олечки. Всё-всё ради нее одной! Мысленно чертыхаюсь. Громко, как Олю бесило, дышу носом. Всей пятерней провожу по жесткому ежику волос. С отрезвляющим стыдом вспоминаю, как после инициации копипастил промах за промахом. Вспоминаю бестолковые заигрывания с человеческими смертями. Как Жан меня назвал? Адреналиновым наркоманом? Я бы сказал точнее и жестче: адреналиновая пустышка! Если бы не застрелился на глазах у толпы, по мою душу не явились бы менты, я остался бы на Олечкиных родах, первым взял на руки нашего сына и никому не позволил бы их обидеть. Сколько бы тех уральских психопатов против меня одного ни набежало, защитил бы Олечку, не дал забрать у меня самое ценное, самое дорогое, взаправду умер бы, но не дал. В немом отчаянии трясу дурной своей головой, вдруг четко осознав, что всё это просто слова. Слова, выставляющие меня пыжащимся позером. Я сам с собой не справился, куда мне биться с другими вампирами, сильными и натренированными на убийства? В реальности Олечка осталась совсем одна — только по моей вине, моей глупости. Адреналиновый наркоман. Торчок, который дважды предал ее ради сомнительного трипа. Если бы не Жан, мог бы я досуха выпить единственную женщину, которую любил? Правда ли побоялся выплюнуть таблетку, уже зная о том, какие галюны она вызывает? Или не устоял перед искушением еще разок, напоследок словить яркий трип, как и сказала мне на прощание Оля? Могу ли я сам себе доверять? Всегда был уверен, что легко брошу — и водяру, и таблы, как после окончания школы ради сохранности голоса бросил курить. Но что, если Жан и здесь прав, и я на самом деле не могу жить без допинга? Творить не в состоянии измененного сознания? Чувствовать себя живым без искусственно создаваемых острых ощущений? Вот только в чем профит таких ощущений? Я получал суррогат чувств, гнался за скачка́ми адреналина, а в результате остался ни с чем. Потерял то истинно ценное, что имел. Разве мало мне было Олечки? Ведь от одного прикосновения к ней током било. Голосом ее заслушивался. От взгляда пьяным без вина становился. Когда впервые «хороший мой» услышал, голова закружилась, чуть не умер прямо там, перед ней, на месте. От нежного «Сереженьки» из ее уст прослезился. Обезумел от счастья, едва дышать мог, когда ответное «люблю» от нее услышал. Грезил, как подарю ей кольцо. Если позволит, оплачу́ красивую свадьбу и увезу, как она хотела, в Питер. И ее увезу, и Тео!.. Имя-то какое у мальчонки красивое! Необычное. Изысканное, под стать моей утонченной Олечке. Интересно, а отчество мое ему оставят? На фамилию и не надеюсь. Оля мне не жена. И, как объявила она, безжалостно запретив мне возвращаться домой вместе с ее семьей, с сыном у них свой путь.              «Сережа я тебе очень благодарна за малыша, а теперь иди нахер».              На чтó я рассчитывал, когда угонял машину Стефана, чтобы рвануть вслед за чужой семьей обратно в Смолу?! Может, надо было остаться с безумной Мией? Привык, прикипел бы. Жалко ее — вроде красивая, сильная, а самооценка нулёвая. Если бы не Олечка, может, что-то у нас с ней и выгорело. Вот только сейчас она мне как кость в горле. Вспомню, и тошно делается. Каким бы безбашенным придурком в глазах других я ни выглядел, верность не была для меня пустым звуком. Меньше всего я хотел обесценить любовь изменой. Оскорбить доверие Олечки. Если бы я только мог объяснить ей, что в своем психоделическом сознании не соображал, где верх, где низ, но четко запомнил, что видел перед собой ее, свою идеальную женщину, манкую, невероятную, совершенную. Я и не понял сразу, чтó произошло после того, как очнулся с Мией. В моем сознании отпечатался образ Ольги, на молочно-белой коже которой так волнующе непристойно алыми розами распускались следы моих поцелуев. Галлюцинация соревновалась в правдоподобии с реальностью. Я смотрел на Мию, но не мог сообразить, чтó делает рядом со мной эта обнаженная женщина. В немом отчаянии упрямо продолжал искать глазами Олю, хотя уже осознал масштаб катастрофы и понимал, что шанса отыграть назад у меня не будет. Я поспешил сбежать, не в силах выносить присутствия льнущей ко мне девицы, которая по необъяснимой для меня причине легла под назвавшего ее чужим именем первого встречного. Мне было абсолютно плевать на ее моральные устои и отсутствие самоуважения, но я искренне презирал Мию — так же, как презирал самого себя. Нечто подобное я испытывал и раньше. Этой весной, считая Ольгу мертвой, я позволил вовлечь себя в тупиковые отношения с фанаткой нашей группы, имени которой даже не попытался запомнить. Меня убивал факт измены, хотя формально я со спокойной совестью мог считать себя свободным. Правда была простой и прозрачной. Я любил Олечку и правдами и неправдами хотел сберечь чистоту первого в моей жизни настоящего чувства. Если бы я на самом деле мог выбирать для себя вампирскую фичу, перечеркнул бы прошлое, стер из своей и Олиной памяти все воспоминания о Мие и о других, более серьезных и страшных совершенных проколах. А тогда, на Урале, разочарованный в самом себе я пытался найти Олечку, чтобы объясниться, когда меня оглушили новостью об ее участии в богомерзком развлечении для местных вампиров-маньяков. Шанса отговорить Олю от самоубийственных планов у меня не было. В отличие от нее я понимал, чтó такое охота и что моя отважная, но смертная, только-только родившая ребенка женщина не сможет ни одолеть, ни сбежать от жаждущих ее крови бывалых охотников. Я боялся за нее, отчаянно хотел спасти, а в результате сам чуть ее не убил.              «Это ты! До финиша недалеко, проводи меня, остальное потом. Сережа, почему так смотришь? Сергей? Это же я. Ты что, не узнаешь меня? Сережа!»              Ни детских тупых обидок, ни траблов, ни обязательств. Вот он, новый я — никчемный, несчастный, не способный облечь боль в слова. Недоумок. Недопоэт. Недоромантик. Хренова рок-звезда, коей грош цена без влюбленного взгляда моей Олечки. Это в ее глазах я чего-то стоил, стремился, добивался, боялся разочаровать. Она верила мне и в меня, а я променял ее на горсть таблеток и опасные галюны. Память не сохранила детали кошмара наяву, когда я охотился на любимую женщину, и это единственное, за что я себе благодарен. Я не вправе прикрываться сожранными таблами. Я принял их сам, хотя мог спрятать за щеку и выплюнуть. Это мой грандиозный фэйл, мой грех, и мне с ним жить. Вновь и вновь возвращаться мыслями к самому страшному дню в моей жизни, как будто ища для нас с Олечкой другого исхода событий. Само собой вспоминается, как меньше полугода назад Жанываныч с безразличным лицом сообщал мне о смерти Оленьки. Намеренно переиначил имя, очевидно уже тогда желая прояснить для меня свой статус. Не четвероюродный деверь. Не пятая вода на киселе. Муж, который хочет и запросто может из бывшего стать актуальным. Нынешним. Впрочем, Олин Жанчик зазря растрачивал свое красноречие. Мне было плевать как на него, так и на то, кем он когда-либо приходился Ольге Анваровне Воронцовой. Смешно и страшно: ее фамилию я узнал, прочитав на могильном кресте. Жизнь для меня остановилась. Я не был готов к обрушившейся, сокрушившей меня боли. Как будто из меня тупым ножом наживую вырезали внутренности. Я плакал и не стеснялся слез. Стыд выпал из моей системы координат. Будучи пациентом Жанываныча, я перетаскивался по больнице, выклянчивал у него таблы, воровал их у сестер, не гнушался жрать спирт и бесконечно блевал, мечтая захлебнуться собственной рвотой. Страстно и искренне я хотел сдохнуть, а Жанываныч с изуверским азартом возвращал и возвращал меня к жизни. Тогда мне казалось, что у меня нет будущего. Олечка, которую я подвел и не успел увезти из Смолы в Питер, забрала мое счастье с собой в могилу. Я жил от трипа до трипа. В наркотическом или алкогольном угаре зарывался лицом в ее вещи, душился ее духами, безуспешно силился вдохнуть жизнь в днем и ночью стоящий перед моими глазами образ. Олечка являлась мне во снах, в наркотических приходах — живая, теплая, ошеломительно реальная. Мертвой хваткой я вцепился в найденную в нашей спальне заколку, которую могла потерять явившаяся ко мне ночью Оля. Для собственного выживания мне необходима была пусть безумная, но надежда. Я проследил за Жаном, спустился в подвал, где обнаружил чемодан с Олиными вещами, и сложил два и два. Никогда не забуду охватившее меня счастье — шальное, ликующее, всеобъемлющее, когда я не нашел в разрытой могиле человеческих останков. Та ночь изменила всё, разделила мой мир на «до» и «после». Мне было плевать на подставы с чужими трупами в Олечкиной могиле. Я отказывался сомневаться в себе и верить Жану, раз за разом доказывавшим мне, что мои надежды связаны исключительно с вышедшими из-под контроля галюнами. Если был шанс — пусть один на миллион! — на то, что моя Олечка не умерла, я должен был за него ухватиться.              «Ты! Ты как сюда попал, сумасшедший?!» «Ты же меня знаешь».              Миг, когда я увидел Олю в крошечном дверном окошке одиночной камеры, где ее держали, навсегда врезался в мою память. Меня не напугали ни решетки, ни электрошокеры, ни угрозы охранников. Теперь я знал одно, самое главное — Олечка жива, а со всем остальным я мог справиться. Помню ее глаза — покрасневшие, в тысячу раз прекраснее, чем в самых ярких пережитых мной трипах. Помню, как она смотрела на меня, сообщая главную новость в моей беспутной, бесцельной без нее жизни.              «Ты самый смелый и безумный мужчина в моей жизни. И твой будущий ребенок будет тобой гордиться!»              Она беременна. У нас будет ребенок. Черти бы меня подрали, я стану папой! Даже сейчас я задыхаюсь от восторга. От одной только мысли, масштабы которой не могу осознать. Я отец. Олечка подарила мне малыша. А я так ни разу и не взял его на руки. Я вспоминаю последний взгляд, брошенный на меня Олечкой, полный разочарования и невысказанного презрения. Она перестала видеть во мне партнера, только лишь нарика, которому опасно, нельзя доверять. Я кричал, я молил, но уже тогда понимал, что всё бестолку. Слышал издевательский гогот чертового Жанываныча, но физически не мог добраться до него и дать в морду. Жизнь не оставила мне возможности по-человечески проститься с Олечкой и попросить прощения. Я своими руками загубил все шансы на то, чтобы она впустила меня в их с сыном будущее. Меня — живую бомбу с часовым механизмом! Душу продавшего ради трипа. Бездумно я прикасаюсь к щеке и без удивления ощущаю влагу на кончиках пальцев. Оплакивать потерю — всё, что мне остается. Я не буду биться ни за женщину, ни за сына. Олечка заслужила счастье. Пусть и со своим французским круассаном на ножках. Я не сомневаюсь, что она воспитает нашего сына достойным человеком. Невольно я улыбаюсь и наконец начинаю продвигаться в сторону выхода. Наш с Олечкой сын больше, чем человек. В «Гарри Поттере» плод любви вампира и человека называли дампиром. Так вот и у нас — больше, чем человек, но и не до конца вампир. Где-то я слышал, что полукровки получаются самыми красивыми и счастливыми. Такую судьбу я и хочу нашему Тео. «А интересно, — думаю я, уверенно поворачиваю от ворот парка направо и не сбавляю шаг, — это сокращенно от Теодора? Или Тео — это полноценное самостоятельное имя?» Не узнать. Да и надо ли? Есть в этом имени что-то инопланетное. Космическое. Если бы взялся писать книгу, как когда-то мечтал, то дал бы имя Тео главному герою, синеглазому капитану корабля, бесстрашно бороздившему космические просторы.              «Предлагаю обмен. С нами Влад, а вам остается этот. Он, кажется, здесь прижился».              «Олечка, моя Олечка», — рефреном звучит у меня в голове. Не хочу, но вспоминаю их с Жаныванычем за столом в зале дедова дома. Соединенные, подрагивающие от волнения пальцы. И как смотрела она на моего соперника. Мне хорошо знаком этот взгляд. Такими же глазами, полными недоверия и невысказанной надежды, смотрела она на меня, когда я впервые признался и себе, и ей, что наша связь для меня не просто интрижка. «Да ты издеваешься», — рассмеялась она тогда, но позволила мне обнять себя. С осторожной нежностью, словно всерьез боясь причинить ей вред, прижимал я к себе ее обманчиво хрупкое тело. А она прятала лицо у меня на груди и смеялась, смеялась, смеялась, как будто не могла поверить, что всё происходит с ней и взаправду. «Олечка, моя Олечка», — думаю я и перехожу на бег трусцой. Я никуда не опаздываю. Ни один человек в этом городе меня не ждет. И тем не менее, я не сбавляю скорости, пробегаю по одной улице, сворачиваю на другую и, уже осознав, куда несут меня ноги, отказываюсь останавливаться. Вот он, дом, который так недолго мы с Олечкой называли «нашим». В моем кармане до сих пор лежит ключ от съемной квартиры, и, сжав его в кулаке, я захожу в подъезд.              По ступеням я поднимаюсь медленно, как старик. Я не жду чуда. Знаю, где и с кем сейчас моя Оля. Но так хочется притвориться, хотя бы на пару минут поверить, что события на уральской ферме мне просто приснились. Плевать, что вампиры не спят! Я зажмуриваюсь и представляю, что Олечка с Тео дома. Сейчас я своим ключом отопру дверь и услышу ее доносящийся из комнаты голос: «Сереженька, это ты? Не шуми, Тео только заснул!» Я сброшу ботинки, заставлю себя не бежать, тихонько пройду в зал и обниму Олечку со спины. «Ну вот ты и дома», — шепотом скажет она, положит свои руки поверх моих, а я с наслаждением зароюсь лицом в ее волосы, прильну губами к шее. Еще долго-долго мы будем стоять у колыбели, наблюдая за тем, как спит наш сын. А потом я за руку отведу Олю к кровати, и она улыбнется и скажет мне: «Я соскучилась».              Зло шмыгнув носом, я торопливо вытираю лицо рукавом куртки. Отказываюсь понимать, зачем я себя мучаю. За каким чертом приперся в дом, от одного вида которого болезненно саднит на душе. За гитарой я мог послать кого-то из пацанов. Зачем она мне сейчас? Неужели всерьез собираюсь написать песню о расставании?! А что?! Не буду заморачиваться. Как у нас, недопоэтов, водится, срифмую «кровь» и «любовь», а дальше три аккорда, два притопа, оп-па — и хоть сейчас на сцену. Девчонкам понравится. Они любят, когда я пою сладким голосом. Каждая мнит себя героиней песни. А мне и не жалко. Пусть кого-то осчастливит моя музыка. Горько другое. Никогда больше не спеть мне для Олечки. Так, как она умела слушать, никто не сможет. И для сына колыбельных не написать и не спеть. Очень повезет, если подросшим его увижу.              Приказываю себе перестать сопли на кулак наматывать, но еще долго мнусь напротив квартиры, не решаясь вставить ключ в замочную скважину. Пока не открыл, Оля, подобно коту Шрёдингера, может ждать меня внутри. Войти — значит, убедиться в том, что ее нет. Поставить точку. Перестать мучить себя и примириться с реальностью. Надежда неубиваема, но я понимаю, что, если Оля и вернется в нашу квартиру, то только для того, чтобы собрать вещи.              Решившись, я проворачиваю ключ в замке́, распахиваю наружную входную дверь, незапертую внутреннюю и решительно делаю шаг в опустевшее без хозяйки жилище, наше с Олечкой не сложившееся семейное гнездышко.              Едва я переступаю через порог, вампирское обоняние улавливает множество запахов, в источниках которых я не успеваю разобраться.              — Тебя, чёрта, и не хватало! — в полумраке прихожей встречает меня негромкий, но заметно раздраженный мужской голос. От неожиданности я вздрагиваю, роняю на пол ключ и, отшатнувшись, всем телом обрушиваюсь на незакрытую дверь. Сильная рука вовремя хватает меня за ворот футболки и, не дав рухнуть спиной на каменный пол, затягивает обратно в квартиру. — Не шуми, шут гороховый! Только-только ребенка угомонили!              Жанываныча, не успев толком разглядеть, я узнаю́ не по изученным вдоль и поперек пренебрежительным интонациям, а по бьющему в ноздри ядреному запаху одеколона. «Наверняка французского», — додумываю я неуместно-абсурдную мысль и только тогда отрываю от своей футболки чужие, всё еще цепляющиеся за ткань пальцы.              — Ребенка?! — с невольной мольбой в голосе переспрашиваю я, а Жанываныч шикает на меня и, ухватив за шкирку, встряхивает, как котенка.              — Заткнись ты, остолоп! — в самое ухо шепчет он, отпихивает меня в сторону зала и с подчеркнутой аккуратностью закрывает за мной обе двери. Окидывает меня осуждающим взглядом и тем же тихим голосом отдает приказ. — Ботинки сними. Грязи нанесешь. И еще руки помой, прежде чем в комнату идти. Отец он! Я бы на законодательном уровне таким, как ты, запретил размножаться. Что стоишь?! Иди в ванную, пока я тебя не выкинул!              Не способный к сопротивлению, мало соображая, о чем говорит коршуном нависший надо мной Жанываныч, я стягиваю ботинки и, уже шагнув по направлению к ванной, останавливаюсь, физически не в силах сделать следующий шаг.              — Жанчик? Ребеночек? Олечка? — бессвязно задаю я два самых важных для меня вопроса, а он недовольно морщится, вновь приказывает мне идти мыть руки, и на этот раз я беспрекословно подчиняюсь.              Обжигая ладони горячей водой, я смотрюсь в зеркало над раковиной и пугаюсь собственного отражения. С вытаращенными глазами и перекошенной физиономией я похож на персонажа из фильма ужасов, впервые схлестнувшегося с паранормальщиной. Выкрутив холодную воду, я умываю раскрасневшееся лицо и перевожу дыхание. Знаю, что Олечка и мой сын в зале, но понятия не имею, как с этим знанием поступить. Встретиться с Олей и стыдно, и страшно. И хочется, и колется. Чтó ей сказать? «Прости, что пытался тебя убить»? «Прости, что завалился сюда без предупреждения»? Может быть, «прости, что положил болт на твой запрет и самовольно свалил от уральских»?! А если начать не с «прости», а с порога поклясться, что никогда больше не притронусь к наркотикам? Или мне следует покачать права и для начала отшить Олечкиного Жанываныча? Для доступности можно сдобрить речь матерком. По его желанию я не перестану быть отцом Тео. Не перестану, даже если меня прогнать. Последнее утверждение меня обнадеживает и, наскоро вытерев лицо и руки первым попавшимся полотенцем, я выскакиваю в коридор, где нос к носу сталкиваюсь с Жаныванычем.              — Я уже решил, что ты надумал принять ванну, — оглядев меня мокрого и всклокоченного, он преграждает мне путь в зал. — Хотя, может быть, и стоило.              — Жан, я на самом деле отец… — срывающимся, свистящим шепотом начинаю я, но Жанываныч перебивает меня и легонько подталкивает обратно в прихожую.              — Отец, отец, — кивает он, придирчиво рассматривает мою куртку и коротко велит от нее избавиться. — Я бы без полной дезинфекции тебя и на расстояние пушечного выстрела к ребенку не подпустил. Ну да что уж теперь? Снимай и топай. Посмотрим, как твоя Олечка тебя встретит. Я бы дал ей пару советов, да, боюсь, как всегда, не воспользуется.              Негнущимися пальцами я послушно сдергиваю с плеч куртку и вместо того, чтобы повесить на крючок, зачем-то пихаю ее в руки Жана. Качнув головой, он делает шаг в сторону и пропускает меня вперед.              — Вот же настырный! Прилип, как банный лист… — бормочет мне вслед он, но я не обращаю внимания и наконец прохожу в зал, который Оля с гордостью именовала гостиной или салоном. Отчего-то вспоминается, как мы смеялись, когда я случайно переиначил «салон» в «салун», и, будто сбросив с плеч непосильную тяжесть, я улыбаюсь Олечке, как улыбался всегда — тепло и искренне.              Ее светлые распущенные по плечам волосы окутаны ярким солнечным светом, как будто над головой моей любимой женщины полыхает белым пламенем ангельский нимб. Я с усилием сглатываю, продолжая улыбаться, облизываю пересохшие губы. В этот момент она видится мне воплощением неземной, божественной красоты. Без улыбки смотрит на меня, внимательно, строго, совершенная до кончиков ногтей — глазастая, белокожая, с точеной фигуркой, которую не смогла испортить даже уродливая оранжевая роба. Дурнем я застываю посреди комнаты, не в силах отвести глаз от моей Олечки. Каким бы лютым трэшем ни закончилась наша встреча, здесь и сейчас я феерически, фантасмагорически счастлив.              — Позволь поинтересоваться, зачем ты явился? — спрашивает она, не понижая голоса, и я обращаю внимание на доносящиеся из колыбельки гукающие звуки.              — Не спит? — вместо ответа спрашиваю я, не сдерживая глупую улыбку, а Оля возводит глаза к потолку и молча протягивает мне руку. Словно во сне, не веря, что самые сокровенные мои желания воплощаются в жизнь, я вкладываю руку в ее ладонь и, ощутив крепкое пожатие, покорно следую за матерью моего сына к его колыбельке.              Впервые без спешки я могу рассмотреть маленького, сотворенного нами с Олечкой человечка и зачарованно выдыхаю. Он идеален, как и его мать — до кончиков крошечных розовых ноготочков. Синеглазый бойкий малыш издает булькающий звук, ловит мой взгляд и встряхивает пухлыми ручками, как будто призывает меня не бояться и взять его на руки. Неотрывно я смотрю на него и тяжело сглатываю, наш с Олей Тео выглядит настолько крошечным и хрупким, что у меня не укладывается в голове, как к нему можно притронуться. Кажется, дотронься, да просто дыхни лишний раз в его сторону, и он развеется в воздухе, навсегда исчезнет, как голограмма или галлюцинация. Таких безупречных детей не может существовать взаправду, он чересчур хорош для этого мира, слишком очарователен, чтобы быть сыном неуклюжего долговязого раздолбая вроде меня.              — Можно, Сережа, можно, — с нежностью поторапливает меня Олечка и опускает мою руку на кипенно-белое одеяльце. Испуганно я вскидываю на нее глаза, и она со смехом вынимает малыша из колыбельки, на мгновение прижимает к себе, чтобы поудобнее взять, и протягивает его мне.              — Да возьми ты его уже! Горе-папашка, — откуда-то сзади, словно из другой, параллельной нам вселенной, долетает до меня возглас Жанываныча, и, как ни странно, именно этот призыв срабатывает. Затаив дыхание, я принимаю Тео из рук Олечки. Придерживая головку, наблюдаю за выражением ошеломительно-красивого детского личика, необъяснимо уверенный, что вот сейчас он расплачется и попросится в более надежные руки. К счастью, мои страхи оказываются беспочвенными. Вместо протестующих криков Тео благостно гукает и кулачком хватает меня за палец.              — Смотри-ка! Да ты ему нравишься! — комментирует увиденное Олечка, а я благодарно скашиваю на нее глаза.              — Олечка, какой он хороший, — удается выговорить мне, и они с Жаныванычем издают синхронное умильное «да».              — И как так вышло, при таком-то папашке? — со снисходительными интонациями поддевает меня Жанываныч. Счастливый, я не реагирую на колкость, в глубине души удивляясь случившемуся чуду не меньше Олиного муженька.              — Так весь в мамочку! — выдаю я единственную пришедшую в голову здравую мысль, и Жанываныч согласно кивает.              — Вот и я так думаю, — откликается он, демонстративно притягивает Олю к себе и клюет ее быстрым, но смачным поцелуем в уголок рта. Я с трудом сдерживаю желание от души пнуть его ногой, когда он проходит мимо меня, направляясь к выходу. Хочу спросить, к чему они пришли, будут ли снова вместе, но до дрожи боюсь утвердительного ответа.              — Постарайся побыстрей всё уладить, — на прощание напутствует то ли бывшего, то ли уже теперешнего супружника Олечка. Улыбается ласково, как еще ни разу не улыбалась ему при мне.              — Нужно поменять свидетельство, подготовить новые паспорта, чтобы ничто не связывало нас со смоленскими вампирами, — обернувшись перед тем, как скрыться в коридоре, перечисляет задачи Жанываныч. — Собери вещи, отдохни и жди моего звонка. И, Оль… не позволяй эмоциям или жалости довлеть над собой. Принимай решения с холодной и трезвой головой. Будь он сто раз отцом Тео, это не отменяет факта, что твой протеже пытался тебя убить. Ваш мезальянс уже набил оскомину. Серьезно, перестань тащить на себе этого здоровенного лба. Нашего горбатого даже могила не исправила. Наркоман навсегда останется наркоманом.              — Я не наркоман, — сквозь зубы цежу я, укачивая Тео, а сам взглядом пытаюсь просверлить дырку посреди лба Жанываныча. Ёпрст, а ведь только о такой суперсиле и следовало мечтать! Если бы в моих руках не было сына, впился бы вампирскими клыками Жану в глотку. Так и знал, что в качестве досуга он ездит Олечке по мозгам! При нем не хочу рассказывать Оле, что выбросил таблы. Плевать, поверят мне или нет, главное, я сам знаю, что сдержу слово и больше не притронусь ни к чему, связанному с допингом. Ради сына, ради любимой женщины я хочу и могу измениться. А Жанываныч пусть идет лесом. У нас с Олей как раз появится время наедине выяснить, «жалеет» она меня или всё еще любит.              — Оленька, я позвоню, — не удостаивает меня ответом Жанываныч и — аллилуйя! — выметается из квартиры.              — Олечка, я так виноват, — услышав хлопок входной двери, тут же заговариваю я, делаю шаг в ее сторону и в отчаянии останавливаюсь, когда она отступает от меня и отрицательно качает головой, красноречиво предупреждая, чтобы не приближался.              — Ты отец Тео, здесь нет вопросов, — без ножа режа меня равнодушием в голосе, говорит она и отгораживается от меня скрещенными на груди руками. — Но мне ты — никто. Серьезно, Сереж, я больше не готова играть с тобой в дочки-матери. Мне более чем достаточно одного сына.              До крови я прикусываю губу, чтобы окончательно не упасть в глазах Оли, разревевшись в голосину у нее на глазах. Окончательно понимаю, что она не простит меня, как бы я ни старался, не пойдет на попятный. Ее «иди нахер» не было сиюминутным выражением эмоций. Она не говорила «назло», не пыталась спустить пар, но обдуманно и твердо расставила точки над «i». В ее настоящем мне не было места. Точнее я лишил его сам себя.              — Оля, я прошу тебя. Выслушай. Просто выслушай меня, — непонятно зачем, продолжаю упорствовать я, отдавая себе отчет, что при всём желании мне не найти волшебных слов, чтобы изменить реальность. Оля подожгла за собой мосты и двинулась дальше. И, как бы я ни изворачивался, нам с ней было не по пути.              — Хорошо, если тебе это нужно, — неожиданно легко сдается Оля и просит меня передать ей ребенка. В груди становится тесно, из последних сил сдерживая слезы то ли от умиления, то ли от безнадёги, я наблюдаю, как она укладывает нашего сына в его колыбельку. Не представляю, когда у меня в следующий раз появится возможность хотя бы пассивным наблюдателем поучаствовать в каждодневных занятиях и ритуалах моего сына и его матери. Распрямившись, Оля поворачивается ко мне и устанавливает правила и границы будущего разговора. — Недолго и негромко. Пусть он поспит, пока не проголодается.              Всё такая же холодная, будто чужая, она указывает мне на стол, дожидается, пока я усядусь, и только тогда присаживается напротив. Не скрывая, что неслучайно выбрала место как можно дальше от меня, Оля убирает за ухо прядь волос и вопросительно вскидывает брови.              — Время пошло́. Как только Тео заплачет, я хочу, чтобы ты ушел, — безапелляционно, на старте предупреждает меня она. — Слушаю.              — Почему Жан сказал тебе собирать вещи? — выпаливаю я совсем не то, что собирался сказать, но на полном серьезе боюсь сойти с ума от неизвестности.              — Я думала, мы будем слушать тебя, а не меня. — Брови Оли вновь взлетают вверх, но, начав задавать вопросы, я не могу остановиться.              — Почему ты не сказала, что вы с ним были женаты? Оля, мы год были вместе, и ты не нашла времени мне сказать?!              К моему удивлению, вопрос не застает Олю врасплох и не заставляет смутиться. С тихим смешком она пожимает плечиками и спокойно выдерживает мой взгляд.              — Потому что я знаю тебя, Сережа. Не хотела, чтобы ты нервничал и изводил себя напрасной ревностью. Жан — неотъемлемая часть моей жизни, — впервые за встречу искренне мне улыбнувшись, она слегка подается вперед, и я невольно засматриваюсь в глубокий вырез ее блузки. — Если хочешь, скажу проще. Берешь меня — Жан идет в комплекте. Он не просто мой бывший. Как я тебе и говорила, он — моя семья. Так что я не обманывала тебя, Сережа. Просто решила не раскрывать всей правды.              — Ты… изменяла мне с ним? — задаю я вопрос, который болючей занозой засел у меня в мозгу с момента, как Жан в машине Влада самодовольно объявил, кем он на самом деле приходится моей Олечке.              — Измены — это по твоей части, Сережа, — беззлобно произносит Оля, но всё, о чем я могу в этот момент думать — она ушла от прямого ответа.              — Я не собирался ни с кем спать, — горячо восклицаю я, усилием воли заставляя себя понизить тон, чтобы не разбудить сына. — Это таблы. Таблетки. Мне дал их Стефан, потому что мне было плохо. Оля, ты хотя бы на пару минут можешь представить, чтó я пережил, когда у меня не получилось тебя обратить?! Оля, я тебя убил. Нет никакой разницы, по твоей просьбе или нет. Доктор объявил время твоей смерти. Ты была белая. Не подавала признаков жизни. Пока Жан не вколол тебе свое лекарство, мне казалось, я поседею от горя.              — Сережа, ты понимаешь, чтó ты говоришь? Ты испугался, что я умерла. Но я выжила, и поэтому ты пошел и переспал с другой женщиной. С горя? Или от радости?              Не отрывая взгляд от лица Оли, я замечаю, как подрагивают ее губы, и неудачно пытаюсь скрыть внутреннее ликование. Ей не всё равно! И если моя измена вызывает у Оли эмоции, быть может, не всё еще отгорело, и у меня есть шанс до нее достучаться?!              — А сейчас чему ты радуешься?! Мы обсуждаем, как ты трахнул другую женщину. Фактически у меня на глазах, — наконец срывается Оля, говорит громким, отрывистым шепотом, необъяснимо умудряясь не повысить голос. — Я видела вас с ней в окне. У тебя не хватило ума или совести задернуть шторы. Грош цена твоей хваленой любви, Сережа. Мне жаль, что мы тебя обратили. Но, прости, теперь у каждого из нас своя вечность.              Я вижу, как сверкают от злости ее глаза, и радуюсь каждой Олечкиной эмоции. Пусть я не доучился на психолога, но хорошо понимаю — даже ненависть с ее стороны в сложившейся ситуации желаннее холодного равнодушия. Оле не плевать, что я спал с Мией. Это главное. А теперь нужно попытаться объяснить, как всё было на самом деле.              — Оля, я принял таблетки, которые дал мне Стефан. Принял, потому что хотел принять, — признаю́ я корень своей проблемы. Протягиваю через стол руку, но Оля отдергивает свою ладонь, и я отступаю, погладив вместо ее пальцев воздух. — Мне было плохо, потому что я не смог тебя обратить. Я волновался, что буду лажать и дальше. Мне нужно было вытащить вас с Тео любой ценой. И нет, я не переспал с сестрой Стефана за обещание вас освободить. Я просто увидел таблы и придумал тысячу причин, чтобы их попробовать. Твой Жанываныч прав, Оль. У меня серьезные траблы с веществами и острыми ощущениями. Адреналиновый я наркоман или просто тупой нарик, не так важно, правда? Я готов обратиться за помощью. Слышишь? Чтобы быть с вами, я готов лечь в клинику, ходить к психологу, вступить в группу анонимных наркош. Я на всё готов, чтобы заслужить твое прощение! Оля, послушай меня, я не спал с Мией. То есть… по факту секс был, но я видел не ее, таблы вызвали галлюцинации. Я не трахался с ней. Я занимался любовью с тобой. Тебя видел. Тебя целовал. Я не вру! Посмотри мне в глаза, Олечка! Я говорю правду!              С минуту Оля молчит. По ее непроницаемому лицу невозможно прочитать, о чем она думает, и на нервяке я до боли стискиваю кулаки. Мне страшно услышать ее вердикт. Пугают плотно сжатые губы и спокойный уверенный взгляд. Я не могу вынести зашкаливающего напряжения и тороплю ее:              — Оля!              В ответ она вновь пожимает плечами и откидывается на спинку стула.              — Сережа, похвально, что ты сознаешь наличие проблемы. Вот только менять себя и свою жизнь ты должен не ради кого-то. Исключительно для и ради себя. Мне жаль, но, если ты еще не понял, мы расстались, хороший мой. «Жанываныч», — Оля делает в воздухе знак кавычек, — прав не только в том, что обратил внимание на твои проблемы с разными видами допинга. К сожалению, он не преувеличил, когда назвал наш с тобой союз мезальянсом. И в этом он не открыл глаза ни мне, ни тебе. Ты же не глупый мальчик, Сережа. Хоть и ведешь себя часто, как полный придурок. У нас нет ничего общего. Хотя, видит бог, я пыталась. Очень и очень долго пыталась тянуть эти отношения. Надо отдать тебе должное, временами старался и ты.              — Олечка, пожалуйста, — молю я, всё еще пытаясь отыскать в ее словах или интонациях зацепку, чтобы не отпустить по-прежнему живую надежду. Вглядываюсь в лицо Оли, тянусь к ней обеими руками, и в этот раз она не убирает от меня свои.              — Было бы ложью сказать, что я ничего к тебе не испытываю, — продолжает она, позволив мне сжать ее ладони. — Ты по-крупному облажался, Сережа. Поверь мне, я простила, что ты спал с другой женщиной. Знаю, что по природе своей ты верный мальчик. Но я не могу простить предательства. Ты подвел меня в момент, когда я нуждалась в твоей помощи. Знаю, что ты этого не хотел. Знаю, что сожалеешь. Но простить не могу. Ты принял наркотик, не узнал меня и попытался убить. Как, мать твою, такое вообще можно простить?!              Я крепко зажмуриваюсь, словно таким нехитрым приемом пытаюсь спрятаться от Олиных слов. Повинуясь порыву, вскакиваю и, не отпустив ее руки, огибаю стол. Рухнув на колени перед Олечкой, я подношу к губам ее руки, крепко прижимаюсь к ее ногам и опускаю голову ей на колени. Отдаю себе отчет, что вновь веду себя, как придурок, но, кажется, физически не могу от нее оторваться. Если только Тео вновь по Олиному желанию пустит в ход свои волшебные силы и силой мысли вышвырнет меня за окно.              — Дурачок ты мой, дурачок, — с нежностью в голосе проговаривает Оля и, высвободив одну руку, гладит меня по ежику остриженных волос. — Сереженька, всё кончается. И хорошее. И плохое. Ты спрашивал меня про Жана. Так вот, мы с ним уезжаем в Санкт-Петербург. Насовсем, Сережа. И, конечно, Тео мы здесь не оставим.              — Значит, я не ошибся. Ты теперь с ним, — приподнимаю голову я и выпускаю ее колени. Мне хочется кричать, биться в истерике, продолжить молить ее передумать, но я обхватываю голову руками и затихаю. Наступившая тишина давит на барабанные перепонки, словно я не заметил, как очутился глубоко под водой.              — Не додумывай то, о чем я не говорила, — откуда-то издалека доносится до меня голос Оли. С невероятным трудом у меня получается ухватить ускользающий смысл ее слов. — Я не изменяла тебе с Жаном. И мы не уезжаем с ним как пара. Сейчас мне нужен только один мужчина. И это не ты и не он. Я хочу сосредоточиться на материнстве. Дать себе возможность прислушаться к собственным желаниям. Понять, куда мне двигаться дальше. Я очень любила тебя, Сережа. И, скорее всего, всё еще люблю. Но это перестало иметь определяющее для моей жизни значение. Как бы ты сказал, я не вывожу. Больше не вывожу отношения, мне нужна передышка.              — Олечка, — хриплым, едва слышным голосом мне удается прокаркать ее имя, которое всё еще видится мне словом-оберегом от бед и нашей неминуемой разлуки. Со свойственным ей изяществом Оля соскальзывает со стула и, встав рядом со мной на колени, тянет к себе, чтобы обнять.              — Хороший мой, всё пройдет, — чуть отодвинувшись от меня, она ловит мой взгляд и награждает грустной улыбкой. — Я только этой ночью осознала, как вымотали меня последние полгода. Дважды я была пленницей, потеряла бессмертие, родила сына. Ты только вдумайся. Беременность сделала меня человеком. Но жизнь упрямо меня расчеловечивала. Меня на четыре месяца заперли в клетку, как зверя в зоопарке. А сразу после рождения Тео меня заставили ехать на Урал, где на меня охотились, как на дикое животное. Когда ты нашел меня в подвале хранителей, мой мир перевернулся, Сережа. Ты вернул мне веру в любовь. Веру в человечность, в хороших людей. Я так хотела, чтобы всё у нас с тобой получилось, что готова была закрыть глаза на любую дичь, которую ты творил. Но больше я так не смогу. Прости меня, мне нужно собраться с силами. Очень много дерьма я пережила. А ты… ты слишком много косячил, Сережа. Непростительно много.              — Так не прощай меня, — приблизив свое лицо к ее, губы в губы выдыхаю я, действуя машинально, на инстинктах, и не могу понять, почему она не отталкивает меня от себя. Олечкина близость творит со мной магию. Я возрождаюсь к жизни, вопреки логике испытываю эйфорию, тянусь к замершей передо мной женщине, льну кожа к коже, вбираю в себя ее запах, упиваюсь каждой секундой наших объятий, кладу болт на будущее, дышу полной грудью, живу только здесь и сейчас, в моменте, где есть я и она в созданном нашим слившимся воедино дыханием безвременьем. — Просто позволь быть рядом.              — Сереженька, — тихо, но членораздельно шепчет Оля, и для меня звучание собственного имени срабатывает, как сигнал к действию. Безмерно, беспредельно счастливый всем корпусом я наклоняюсь вперед, прижимаюсь губами к ее губам в целомудренном, по-детски невинном поцелуе, и она первая приоткрывает рот, пальцами цепляется за мою шею, тяжело дышит, прикрывает глаза и произносит всего одно слово, красочными фейерверками взорвавшееся у меня в голове. — Можно.              Безоговорочно, беззвучно я подчиняюсь захватившему меня безудержному желанию. Жарким пламенем, обжигая, сводя с ума, ее поцелуи горят и тлеют на моих губах. Всполохами в моей голове нарождаются и гаснут мысли — неуловимые, путанные, восторженные, мысли-молитвы неведомому божеству, благоволящему каждому влюбленному придурку на этом свете. Пусть поцелуи будут прощальными, пусть никогда больше мне не дозволят до нее дотронуться, только бы сейчас мы не останавливались, только бы не оборвалось мое выстраданное, упоительно сладкое сиюминутное счастье!              Лихорадочно, торопясь, мы не снимаем — приспускаем и задираем только ту одежду, что нам мешает. Ни я, ни она не можем ждать, отказываемся обдумывать свои действия. Лицом я зарываюсь в волосы Олечки и чувствую тонкий, но однозначный аромат ненавистного до отвращения одеколона Жанываныча. Как ни странно, этот запах лишь раззадоривает меня, заставляет окончательно потерять голову. Я нависаю над разметавшейся подо мной Олей, двумя пальцами проверяю ее готовность, и тут же без предупреждения вхожу в нее — одним толчком, резко, сразу на всю глубину, так, как ей нравится, и она ахает, с гортанным стоном тянет меня на себя, шепчет: «Еще», шепчет: «Глубже», умоляет меня: «Быстрее», приказывает: «Не останавливайся». Я следую просьбам, чуткий к ее движениям, жестам, стонам, с готовностью замедляю и убыстряю ритм, реагирую на звуки ее дыхания. Сознаю, что, скорее всего, в последний раз исполняю роль Олиного любовника. Отчаянно хочу доставить удовольствие ей, чтобы она запомнила наше прощание, сохранила обо мне добрую память. Самому мне сокрушительно хорошо. Каждое прикосновение, каждый поцелуй кружат голову, открывают неизведанные ранее грани наслаждения. Я не хочу, чтобы всё заканчивалось, как могу, оттягиваю финал, но слышу Олин всхлип, вижу так хорошо мне знакомую блаженную улыбку, суетно двигаюсь — раз, другой, третий и обессиленный, удовлетворенный, припадаю губами к ее потрясающе пахнущей шее.              Моя кайфовая девочка приподнимается, плавными движениями оправляет одежду, прячет от меня лицо, но я слышу ее тихий смех и понимаю, что она не злится ни на меня, ни на саму себя. Подтянув и застегнув джинсы, я первый встаю с пола и протягиваю ей руку. С улыбкой она хватается за мою ладонь и не сопротивляется, когда я, поставив ее на ноги, не отпускаю Олиной руки и затягиваю в свои объятия.              — Это был отличный прощальный секс, Сережа, — посмеиваясь, она утыкается мне в плечо и крепко обнимает за талию. — Нежданный, но в этом тоже есть своя прелесть.              — Только нежданный и отличный? — переспрашиваю я, зарываясь лицом в ее волосы. Запах другого мужчины стал заметно слабее, отмечаю я, чему не могу не порадоваться.              — Топовый! Бомбический! Не могу больше вспомнить твоих словечек, — уже в открытую, в полный голос смеется Олечка, разжимает руки и подается назад. — О! Вспомнила. Кайфовый!              — Это ты у меня кайфовая, — довольный, с идиотской улыбкой во всё лицо отвешиваю я сомнительный комплимент, но Оля не осаживает меня и, пожав плечами, накручивает волосы в небрежный пучок. Я хорошо понимаю, что время, отпущенное мне, истекло. Не скрываясь, она ждет моего ухода. Вот только я совсем не уверен, что на самом деле готов уйти.              — Можно я у тебя помоюсь? — спрашиваю я первое, что приходит в голову, чтобы оттянуть момент расставания. Однако хорошо знающая меня Оля качает головой и, отойдя к кровати, поднимает с пола приставленную к стене зачехленную гитару. Как будто разгадав предлог для моего визита в теперь уже только ее квартиру.              — Мы хорошо попрощались, Сережа, — медленно она возвращается обратно и протягивает мне инструмент. — Давай не будем портить момент? Мы оба сказали всё, что хотели. Услышали друг друга. Пришла пора поставить точку в последнем предложении нашего романа.              — Знаешь, это идеальные слова для песни о расставании, — пытаясь придать голосу беспечные нотки, делаю я Оле еще один сомнительный комплимент, но быстро сдаюсь и с тяжелым вздохом задаю вопрос, который не могу не задать. — Я смогу навещать Тео? Пусть в Питере. Я приеду в любое место, только ткни на глобусе. Ты позволишь мне быть его отцом?              — Сережа, я знаю, какой ты упрямый, и что тебе невозможно сказать «нет», — через силу отвечает Оля, растягивая гласные. — Я не хочу быть сукой. А Тео действительно твой сын. Если ты захочешь быть в его жизни, я не стану препятствовать.              — Пришлешь мне адрес, когда обустроитесь? — немедленно хватаю я быка за рога, а Оля кусает губы и тянет с ответом.              — Ты обещал пройти терапию. Выбери то, что тебе подходит. Сообщи мне, и я подумаю над твоей просьбой.              — Разумно! — Я вскидываю обе руки вверх в знак согласия и благодарности. С облегчением выдыхаю, зная, что не в последний раз вижу Олечку и нашего сына. Аккуратно пристроив гитару у стены, я подхожу к колыбельке и несколько скоротечных, но «топовых», «бомбических» и «кайфовых» минут наблюдаю за безмятежным сном Тео. «Тео Сергеевича», — мысленно добавляю я и млею от удовольствия.              Попрощавшись с так и не проснувшимся сыном, я забираю гитару и вместе с Олечкой направляюсь в прихожую. На мгновение задумываюсь над словами прощания, достойными моей любимой женщины, и просветленно улыбаюсь.              — Я сейчас думал о том, какими словами с тобой проститься, — поясняю я в ответ на ее вопросительный взгляд. — Это трудная задача. Потому хотя бы, что я вовсе не хочу прощаться с тобой. Я люблю тебя и надеюсь, ты это знаешь. Но по счастью, у меня есть настоящий рояль в кустах.              — Что ж, я вся во внимании, — со сдержанной улыбкой откликается Оля, обходит меня и прислоняется спиной к внутренней двери. — Удиви меня, мой талантливый мальчик.              Как никогда жалея о том, что не успел написать песню о расставании, я вынимаю из чехла гитару. Несколькими аккордами проверяю, как звучит инструмент, и посвящаю Олю в историю создания произведения, которое собираюсь ей сыграть.              — Я не займу твоего времени. Это очень короткая песня. И ты знаешь ее слова. Когда я еще только учился писать что-то свое, искал стиль, подбирал мелодии, я положил на музыку и записал несколько стихотворений, которые мне нравились, на отцовский магнитофон. Уже в ходу были диски, компьютеры, но мы жили бедно. И пару лет назад я нашел кассету с записями себя десятилетнего. Я поменял тональность, подчистил мелодию и записал альбом, который никому не давал послушать. Дело не в авторских правах, а в том, что это… очень личное. Спеть эти песни для кого-то, как будто дать прочитать свой личный дневник.              — А ты вел дневник, Сережа? — заинтересованно спрашивает Олечка, и я чувствую, как щеки заливает краской смущения.              — А также писал стихи, роман и рисовал акварелью. И об этом знаешь только ты.              — Акварелью, Сережа! — по-доброму смеется она, а мне нестерпимо хочется отбросить гитару, подхватить ее на руки, отнести в кровать и никогда больше не отпускать. «Когда-нибудь ты снова будешь моей», — самому себе обещаю я и медленно начинаю перебирать струны.              — О прощании лучше уже никто не скажет, — объявляю я и тихим голосом, каким я пою редко и только для самой близкой аудитории, пропеваю для Оли прощальную песню. — До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье обещает встречу впереди. До свиданья, друг мой, без руки, без слова, не грусти и не печаль бровей, — в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей. До свиданья, друг мой, до свиданья.              — Не знала, что тебе нравится Есенин, — после трехминутного молчания произносит она, задумчивая, просветленная. Я убираю гитару обратно в чехол, пристраиваю у наших ног и наклоняюсь к Оле, чтобы поцеловать.              — Что ж, будем считать, что я твой киндер-сюрприз. Олечка, — улыбаюсь я и завладеваю ее губами. Мог бы, по заветам Жанываныча, «клюнуть» ее в щеку или уголок рта, но пошел бы тот Жанываныч к такой-то матери!              — Мы не мезальянс, Сережа. И никогда им не были, — губы в губы шепчет мне Оля, и под зычный плач вовремя проснувшегося Тео я выметаюсь из квартиры, но — искренне верю! — не из жизни моей семьи.              Спустившись во двор, полными легкими я глотаю по-утреннему свежий воздух. Вот он, новый я — полный надежд, ликующий и вдохновленный, а там, где вдохновение, там и успех! Таблы отправлены в пожизненный бан. Голова ясная. Будущее видится желанным и светлым. Рвану на гастроли в Питер. Давно хотел. Там и осяду. Непременно запишу новый альбом. Вайб сейчас самый подходящий — писать, творить, петь. Специально для Олечки переложу на музыку стихи ее любимых поэтов серебряного века. Чем черт не шутит, сочиню серию колыбельных для малышей. В моей жизни теперь есть и смысл, и цель. Впереди у меня вечность, и, чего бы мне это ни стоило, я заслужу прощение Олечки и верну семью.              «Ваш мезальянс уже набил оскомину».              Я оглядываюсь на окна своей бывшей квартиры и расплываюсь в восторженной улыбке. Стоя на балконе вместе с малышом, Олечка машет мне его пухлой ручонкой.              Жанываныч может отдыхать. Умру, но не отдам ему ни сына, ни Олю.              Я машу рукой им обоим — двум своим самым дорогим людям, а затем, никого и ничего не стесняясь, кричу на всю улицу, что люблю их. Счастливый, я успеваю заметить ответную улыбку на лице Олечки, прежде чем она разворачивается и исчезает в квартире. Воодушевленный, собираюсь взлететь, и лишь в последний момент вспоминаю о конспирации.              «Мы не мезальянс, Сережа. И никогда им не были».              Повесив на плечо гитару, я неторопливо, довольно насвистывая, направляюсь в свою новую жизнь. Более не оглядываюсь, уверенный, что мне недолго осталось идти одному.