Триумвират

      Хрустко поскрипывает под ногами снег. В тусклом свете немногочисленных фонарей я выруливаю коляску на подъездную дорожку к непримечательному деревянному домику, проживание в котором изрядно сократило мои заметно схуднувшие за последние полгода сбережения. Звучные приставки «резорт», «эко» и «спа» к и без того красивому и не требующему «украшательств», а также, что отрадно, имеющему французские корни, слову «отель» позволили дельцам от гостиничного бизнеса задрать цены до немыслимых для простых бюджетников высот. «Вам так повезло! — радостно щебетала в трубку сотрудница отдела бронирования. — Коттеджи бронируются за месяцы до праздника. Вы обратились за неделю до заезда, и — невероятно! — такой прекрасный домик оказался свободен! Три спальни, удобства с душевой кабиной, большой ванной с гидромассажем, гостевой туалет на втором этаже, просторная гостиная с камином и украшенной приглашенным дизайнером новогодней елкой». Еще не дослушав девушку, я понял, что «удобства с душевой кабиной и большой ванной с гидромассажем» мне не по карману и что идеальнее подарка для Оли я не найду.              — Что ж ты так надрываешься, родной? — спрашиваю я у раскрасневшегося то ли от легкого морозца, то ли от звучного рёва малыша. — Оплакиваешь глупую щедрость дядюшки Жана? Правильно, мог бы, как ваш батюшка, добиться благосклонности вашей матушки, сочинив пару благозвучных рифм. Жаль, пою я не так сладко!.. Да что ж ты раскричался? Что-то болит? Или устал и проголодался?              Я останавливаю коляску у крыльца и, вытащив Тео из прогулочной кроватки, с ним на руках торопливо взбегаю по ступенькам. Свободной рукой отпираю дверь и, не зажигая света, пользуюсь отсутствием Оли для проведения «авторского» экспресс-анализа. Оля настрого запретила мне прикусывать своего сына без ее разрешения или возникновения угрозы для его жизни. Однако вампирская регенерация Тео позволяла нам с ним сохранять в секрете мою обеспокоенность состоянием его здоровья. Поднеся ручку малыша к своему рту, я звонко расцеловываю каждый его пальчик и надрезаю острым клыком тонкую кожицу подушечки безымянного пальца. Слизываю капельку крови и с облегчением выдыхаю. Все показатели, включая температуру тела, в норме. Протянув руку, я включаю электрический свет, укладываю Тео в кроватку и навещаю обещанные при бронировании «удобства» с действительно огромной гидромассажной ванной, где тщательно намываю руки, как будто готовлюсь к хирургической операции.              Вернувшись в комнату, я перекладываю своего маленького пациента на пеленальный столик, раздеваю и скрупулезно осматриваю, особо внимательно изучаю ротовую полость, в которой нижние центральные резцы уже полностью прорезались, а верхние всё еще пребывают в режиме ожидания. Остренькие и аккуратные клычки — пока я не разобрался, молочные или нет, — исправно демонстрируются нашим полувампиром-получеловеком всякий раз, как мы предлагаем Тео кровь в качестве прикорма. Осторожно я переворачиваю его на животик, ритмичными, плавными движениями поглаживаю спинку, приподнимаю, чтобы поменять подгузник, и наряжаю в очаровательную кружевную пижамку, найденную Олей еще до рождения малыша на одной из смоленских барахолок. Красивым бантом завязываю под подбородком Тео тесемки шапочки, украшенной собственноручно сплетенным Олей тончайшим белоснежным кружевом, для чего ей пришлось припомнить подзабытые, но, по счастью, неутраченные навыки из «проклятого дореволюционного» прошлого. С удовольствием оглядываю проделанную работу и расплываюсь в улыбке умиления: наш разрумянившийся после прогулки бутуз выглядит изящной фарфоровой куколкой — из тех хорошеньких, а не жутких, что в одной из наших прошлых жизней коллекционировала его мать. Успокоившийся он сует в рот большой пальчик и, довольно причмокнув, разражается эмоциональной лепетной тирадой. Улыбается в ответ на мою улыбку, а я любуюсь прелестными ямочками на пухлых щечках и со смирением признаю́, что люблю сына своей бывшей жены сильнее, чем любил кого бы то ни было за всю прожитую мной бесконечность. От безусловной, по-прежнему ошеломительной нежности щемит в груди. Я теряюсь в лазури опушенных густыми ресницами глазёнок и больше всего на свете боюсь, что меня отлучат от семьи, и я потеряю возможность каждодневного общения с мальчиком.              Ольга была права, когда утверждала, что только лишь опытным путем можно познать, чем лично для тебя обернется отцовство или материнство, причем касательно конкретного ребенка. Я не прочувствовал суть отцовства с собственными детьми, которых без каких-либо сожалений оставил во Франции, отправившись на войну. К ним я испытывал сугубо медицинский интерес, издалека наблюдая за их развитием. Пеленали, мыли, кормили, развлекали и воспитывали детей другие, специально нанятые для этой цели люди. Ни один из трех моих сыновей не вызывал у меня желания прикоснуться, обнять или преподать ценный урок житейской мудрости. Нередко, не коря себя, я размышлял о том, что не расстроился бы, если бы кого-то из «прожорливых ртов» прибрал Господь, как коклюш свел в могилу нашего с моей супругой первенца. Мадлен, моя супруга, дурнела с каждыми новыми родами, вместе с внешностью в худшую сторону заметно изменялся и ее характер. Правдами и неправдами я стремился сбежать из дома, жаждал славы и денег, а еще больше признания Богом данного мне дарования исцелять людей, что закономерно привело меня к должности медицинского офицера Великой армии. В то время я не располагал и толикой из обширного багажа знаний, которыми овладел за отпущенные мне годы посмертия, но был крайне амбициозен и убежден в собственной богоизбранности и талантах. Потому относительно безболезненно я воспринял обретенное бессмертие, ибо кому, как не мне, могла быть ниспослана подобная Божья милость?! Много позже я пришел к выводу, что мое обращение не имело божественной природы, а «милость» при многочисленных и очевидных плюсах обладала и приличным количеством минусов. Война закончилась, а у меня не возникло желания вернуться на родину. Меня устраивала размеренная жизнь российской провинции, и я абсолютно не скучал ни по жене, ни по детям. Маркиз Жан-Клод Де Шамм героически пал на поле боя. Доктор Жан Жанович Маркизов остался практиковать в Смоленской губернии и ни разу не пожалел о сделанном выборе. Менялись дарованные мне хранителями фамилии и имена, сменялись исторические эпохи, но я не испытывал желания отыскать потомков или разузнать, как сложились судьбы сыновей.              Год за годом, мня себя кудесником от генетики, я пытался сотворить гибрид вампира и человека, не задумываясь о том, что в случае удачи стану отцом всамделишного, живого ребенка, которого мне надлежит воспитывать и ставить на ноги. Мною двигал исключительно исследовательский интерес. Я хотел узнать, чтó унаследует объект эксперимента от каждого из родителей. Желанный будущий ребенок не имел для меня субъектности. Я не задумывался о том, что ему придется придумать имя, а также вступить в длительные близкие отношения с его матерью. Я планировал брать анализы крови, помещать объект эксперимента в разнообразные условия и среды, совершать научные открытия и, если повезет, изобрести панацею от всех болезней. Волею судеб вожделенную панацею я изобрел с помощью незадачливого Олиного полюбовничка, а на практике получив доступ к первому известному науке гибриду вампира и человека, целиком и полностью охладел к экспериментам и обрадовался первому прорезавшемуся зубику Тео больше, чем когда-то гордился присвоением мне докторской степени.              Олин малыш был совершенен. Я влюбился в каждый его пальчик, в доверчиво таращащиеся на меня аквамариновые глазки, в бесподобную, так похожую на материнскую солнечную улыбку, в ямочки на щеках, в домиком приподнятые бровки. Обожал касаться мягких, шелковистых волосиков, вдыхать их нежный неповторимый младенческий аромат, восхищался каждым освоенным Тео умением, вместе с Олей пугался проявлений крепнущей сверхсилы, которой щедро наделила малыша злодейка-генетика. Ради мальчика и потеплевшей ко мне Оленьки я готов был сносить присутствие в наших жизнях безалаберного, не блещущего умом и талантами горе-папашку Тео. Безусловно, Оля и сам Серж горячо поспорили бы со мной по поводу наличия у последнего «музыкального дара». Оле еще до обретения вампирского бессмертия нравилось «открывать таланты», окружать себя нетривиальными творческими людьми, и меня не удивляло ее желание хотя бы в собственных фантазиях одарить отца своего ненаглядного сына несуществующей одаренностью. Ее «рок-звезда» показательно взялась за ум и за последнюю пару месяцев набрала популярность у неожиданной аудитории — mommy bloggers из Инстаграм. Записав несколько незамысловатых, но, отдам им должное, мелодичных песенок-колыбельных, Серж разместил их в сети и сорвал джек-пот. Каждая уважающая себя «мамская блогерка» почитала за честь выложить пост под аккомпанемент нашего сладкоголосого Амфиона. Альбом, незатейливо, но от души названный Сержем «Тео», набирал популярность и меньше месяца спустя заинтересовал какого-то известного в музыкальных кругах продюсера из Москвы. Сгоняв в столицу на пару дней, Серж вернулся восторженным и вдохновленным, с подписанным контрактом и круглой суммой на открытом на его имя банковском счете. С новой, специальной собранной под него группой он записал студийный сингл, буквально взорвавший женскую аудиторию, и незадолго перед нашей поездкой в резорт-эко-спа-отель снова отправился в Москву, теперь уже на съемки первого клипа. Улизнув на полдня со съемок, Серж надлежаще исполнил роль отца семейства, помог мне отвезти Олю и Тео на отдых в арендованный мной коттедж и, не ропща и не закатывая сцен ревности, оставил нас в романтической предновогодней атмосфере пятизвездочного отеля.              По-честному, я рассчитывал, что Серж безвозвратно сгинет, если не в Москве, то на уральской ферме в объятиях плененной его брутальным обаянием вампирской нимфы. Я ожидал, что он останется в Смоленске. Грешным делом надеялся, что по дурости или под очередным приходом Олин протеже загрызет кого-нибудь насмерть и вынудит дедулю вернуть хранителям полномочия судий и палачей. У меня были все основания уповать на благосклонность судьбы, когда мы, вооружившись новыми документами, погрузили в купе поезда «Смоленск — Санкт-Петербург» коляску с Тео и собранные Олей чемоданы с несчетными «предметами первой необходимости». Серж не нашел ресурса и времени приехать на вокзал, чтобы проститься с навсегда покидающей город семьей, и под нарастающий перестук колес я позволил себе облегченно выдохнуть. Мне не придется делить любовь мальчика с человеком, единственной заслугой которого являлся незащищенный секс под наркотическим трипом с моей Олей. Искренне благодарный Сержу за участие в зачатии Тео, более я не желал иметь с горе-папашкой ничего общего.              Поначалу в Северной столице всё шло как по маслу. Мне удалось снять просторную квартиру в центре города из знаменитых бывших питерских коммуналок. Мои накопления заметно сократились, но восторг в Олиных глазах компенсировал любые материальные издержки! Оленька влюбилась в наше новое жилище и, едва ступив на его порог, принялась вить уютное гнездышко для нас троих. К несказанному моему сожалению, она сдержала обещание не переходить грань платонических отношений и великодушно предложила мне выбрать себе спальню из трех имеющихся. Я занял спальню с балконом, выходящим во двор-колодец, оставив Оле более просторную и светлую комнату. В третьей спальне — самой светлой из всех — мы оборудовали красивую и функциональную детскую. Я нашел работу в больнице в шаговой доступности от нашего нового дома и делал всё возможное и невозможное, чтобы заставить Олю поверить в серьезность моих намерений. Не заводил романов и интрижек на рабочем месте, старался уходить с работы вовремя и вскоре заработал репутацию преданного, одержимого семейными ценностями отца и мужа. Сама Оленька полностью посвятила себя ведению домашнего хозяйства и воспитанию Тео. Для меня не было секретом, что рано или поздно она заскучает, устанет от добровольного заточения в стенах нашей славной и уютной квартирки и отправится штурмовать Питер в поисках интересной для себя работы. Хорошо, если малыш-Тео успеет к этому времени немного подрасти.              Мы много разговаривали, обсуждали застарелые, но всё еще болезненные, накопившиеся за десятилетия недопонимания и обиды. Вспоминая прошлое, подолгу задерживались на приятных для обоих событиях, которых, к нашему изумлению, оказалось куда больше, чем плохих воспоминаний. Поначалу не доверяя собственной памяти, я заново открывал для себя милую Оленьку. С удивлением осознал, что за годы глупой, не имеющей рационального объяснения вражды, я подчистую забыл, как и почему влюбился в мою «графинюшку» — без памяти, с первого взгляда — легкую, воздушную, смешливую, подкупающе естественную, несколько сумасбродную, с острым умом и искрометным чувством юмора. Еще на этапе нашего знакомства ее искренний переливчатый смех заставил меня вновь ощутить на губах подзабытый вкус к жизни. Я был счастлив и благодарен деду за то, что позволил мне дожить до знакомства с Ольгой. В красивом Олином поместье мы упивались близостью — физической, эмоциональной, духовной. Я обожал наши беседы за вечерним чаем, увлекательные и непредсказуемые. Наслаждался прогулками верхом, пикниками, катаниями на лодке по местному живописному озеру. Во время одного из таких катаний я и сделал Ольге предложение — спонтанное, одновременно напугавшее меня и приятно взволновавшее. Меня подкупили ее безоговорочная готовность венчаться и бешеный восторг в блестящих глазах, и я не заметил, как начал рассказывать историю своей жизни — без цензуры и без купюр. Ольга могла подумать, что я обманываю ее, чтобы взять предложение назад. Должна была испугаться. Решить, что я сошел с ума. У нее не было ни единой причины поверить в мою похожую на страшную сказку историю с первого и до последнего слова, но именно это она и сделала. Когда я замолчал, Ольга задала мне только два вопроса, услышав которые, я по-настоящему испугался и понял, что совершил непростительную ошибку. Ольга уточнила, почему я не сказал ей всю правду раньше. «Ты сделаешь меня вампиром?» — то ли спросила, то ли приказала она, поняв, что не дождется от меня ответа на свой первый вопрос. Я не смог перевести разговор в шутку. Пытался убедить Олю хорошенько обдумать импульсивное решение. Я знал цену инициации. На собственной шкуре познал лютый, нечеловеческий голод, когда чужая жизнь утрачивала ценность и виделась лишь способом утоления кровавой жажды. Я не хотел, чтобы чувствительная и прелестная Оленька по моей же вине обернулась несущим смерть чудовищем. Глупо было бы отрицать, что я, очарованный белокурой прелестницей, не задумывался об ее инициации. Человеческая жизнь была столь хрупка, а я был так безбожно в нее влюблен! Страх потерять Оленьку жил во мне, подтачивал, грыз, затмевал разум. Я не верил, что обращение в вампира хоть сколько-нибудь пойдет ей во благо, но предоставил шанс самостоятельно взвесить на чаше весов только ей самой ведомые «за» и «против».              В ту же ночь случилась эпохальная кровавая ванна. Ольга предсказуемо не взяла тайм-аут, чтобы подумать. Здесь и сейчас ей нужна была разделенная на двоих вечность. Ей, опасно приблизившейся к первым признакам неизбежного увядания, была отвратительна сама идея старения. Ее белоснежную, без изъянов, точно у мраморной статуи, кожу не должны были испортить морщины и пигментные пятна! Я так и не понял, любовь ко мне или неприятие старости довлели над прочими мыслями в ее голове, когда она с безрассудно-рискованной смелостью бросила к моим ногам собственную жизнь. Я сжимал в руках убивший мою любимую женщину нож, бездумно взирал на расплывающиеся по остывающей воде кроваво-алые маки, вдыхал кружащий голову, сводящий с ума от жажды и ужаса металлический аромат и думал о том, что честнее с моей стороны будет допить ее досуха и навсегда сбежать из России. Я понимал и признавал свою вину перед Олей. Мне нужно было держать тайну за зубами. По-хорошему, мне не стоило вступать в близкие отношения с человеком. Олю сгубили мой эгоизм и неизбывная потребность быть с ней, довериться, разделить с еще одним живым существом правду о богопротивной природе своего существа. В то время я еще грезил утопическими идеями о всесильной и всеобъемлющей любви, над которой не властны ни люди, ни годы, ни обстоятельства, ни бог, ни черт. Романтические бредни застили разум. Я продолжал недвижно сидеть в заполненной кровью ванне вместе с остывающим трупом и представлял, как со смирением принимаю смерть вслед за своей возлюбленной. Я не думал о том, что Ольга всерьез жаждала бессмертие. Отчего-то я убедил самого себя, что ее сумасбродное решение однозначно являлось ошибкой. Мне не приходило в голову хорошенько задуматься и признать, что Оленьке «пойдёт» бессмертие так же, как шли жемчуг и кружева. Я не ведал, как легко и быстро вольется она в обретенное благодаря мне посмертие, как будет наслаждаться каждой его секундой, упиваться открывшимися перед ней возможностями и насколько она будет мне благодарна. Я оттягивал страшащий меня момент, вглядывался в расслабленное белое личико и боялся нарушить совершенную красоту и умиротворение недоступной мне по вине без спроса обратившего меня первородного вампира смерти. Внутренне понимая, что не смогу поступить иначе, я испытывал ужас от одной мысли об Олиной инициации. Супротив логике религиозные догматы не утратили надо мной власти, и я страшился загасить в Оленькиной душе божественную искорку, лишить ее райской благодати, пойти против природы, совершить преступление против человечности. Я сидел и смотрел на Ольгу еще несколько минут, а затем недрогнувшей рукой поднес нож к своему запястью. Мне нужна была эта женщина — для расстилающейся впереди вечности я не мог пожелать себе лучшей спутницы. Сколько бы я ни внушал самому себе, что совершаю величайшую в жизни ошибку, в глубине души я был твердо уверен, что поступаю правильно. Быть может, для того я и поделился с Олей запретным секретом, чтобы капнуть на ее закоченевшие губы горячими каплями темной упырьской крови и протянуть руку для совместного путешествия в проклятую богами манящую бесконечность?              — Йо! Чо как? Олечка дома? — бесцеремонно вторгается в мои воспоминания раздражающе радостный голос Олиного протеже.              Поморщившись, я перекладываю Тео в колыбельку и невольно задумываюсь о том, где и когда я оступился, что в notre voyage uniquement pour deux затесался незваный третий лишний?              Серж нарушил нашу с Ольгой добрососедскую идиллию в конце сентября. Свалившись как снег на голову с зачехленной гитарой и куцым рюкзачком через плечо, он уставился на Олю глазами кота из мультфильма про Шрека и промямлил, что переехал в Питер, но пока не нашел жилье. С обезоруживающей улыбкой, за которую ему уготован отдельный котел в аду, Серж рассказал, что вступил в программу «Анонимные Наркоманы» и успел побывать на двух собраниях. По-девичьи застенчиво попросил повидать сына, а потом расчехлил гитару, и по выражению лица Оли я понял, что Серж останется с нами надолго. Он спел Тео нежнейшую колыбельную с трогательными и искренними словами. Я честно пытался, но не нашел, к чему можно было придраться. Было видно, что он не рисуется, на самом деле соскучился по своей семье, и, конечно же, Оля не устояла. Я сделал вид, что не имею ничего против бесцеремонного появления в наших жизнях бывшего парня своей бывшей жены, и смолчал, когда Оля предложила ему «на время» занять спальню сына. Невесть откуда Серж притащил водяной матрас, закинул шмотки в свою новую комнату и с омерзительно-довольной физиономией уселся отужинать с нами принесенной мной из больницы кровью.              Наш с Олей славный тет-а-тет приказал долго жить, несмотря на активные попытки Сержа заново запустить свою музыкальную карьеру. Он часто отсутствовал вечерами, несколько раз ездил в Москву и Смоленск, но прежней доверительной нежности между нами с Ольгой более не возникало. Даже отсутствуя физически, невидимым цензором Серж продолжал вольготно восседать во главе стола, внимательно следя, чтобы наша беседа не утекла в неподконтрольное ему русло. Теперь мы с Олей говорили исключительно о настоящем, не поминали прошлое и почти не заглядывали в будущее. Серж был вежлив со мной, внимателен и ласков с Олей и души не чаял в малыше. Легко и непринужденно он влился в жизнь нашей семьи, и уже к исходу октября я всё чаще начал ощущать себя тем самым «третьим лишним» и приживалой. У Сержа было главное и неоспоримое преимущество — он был отцом Тео, тогда как я оставался всего лишь «дядюшкой Жаном», бесполым «Жаныванычем», третьей водой на киселе, даже не дальним, а бывшим родственником, учитывая наш с Олей матримониальный статус. Я огрызался, высмеивал колыбельные, которые, как на конвейере, строчил наш музыкальный гений, коршуном следил, чтобы он ненароком не травмировал Тео, и, к великому своему разочарованию, ловил и ловил на себе осуждающие взгляды Оли. Напрасно я мечтал возродить нашу близость, стать той полноценной идиллически-счастливой семьей, которую мы когда-то не сумели построить. Я знал, что Оля любит меня, не сомневался в истинности собственных чувств, и тем сложнее мне становилось выносить дурацкие шутки и ежеутренние и ежевечерние бренчания на гитаре мною же сотворенного «Франкенштейна». Раньше я мог жить надеждой на то, что, переждав пару десятков лет, вновь обрету душевное спокойствие после похорон состарившегося и растерявшего былое очарование Олиного Сереженьки. Но я самолично позволил Оле обратить своего полюбовника, не убрал руку от его губ, дал окропить их моей кровью. Это я, и никто другой, навсегда превратил Сержа в проблему, от которой невозможно ни избавиться, ни сбежать. Он был таким же моим творением, как и Ольга. Вечный долбоеб с никчемной вампирской суперспособностью, приставший к моей семье как банный лист, счастливый обладатель красивейших синих глаз и отросшей чернявой челки, романтично ниспадавшей ему на лоб и как будто намекавшей, чтобы ее нежно заправили за ушко, и неистребимой ауры бедовой рок-звезды, перед которой Ольга не умела или, что еще хуже, не желала устоять. С трудом я преодолел искушение начать задерживаться на работе, чтобы сократить свое общение с Сержем до минимума. Я не собирался сдаваться без боя. Только не в этот раз, когда ставки были столь высоки! Я обожал Тео, более века любил его мать и ради них, ради возможности оставаться частью их жизни был готов вытерпеть нескольких Серёж за раз! Оля должна убедиться в серьезности моих намерений, понять, что при любом раскладе и самых неблагоприятных обстоятельствах я буду выбирать ее и сына. Не отступлю, не сбегу, не предам. Поставлю крест на собственных спокойствии и удобстве, буду рядом, чего бы мне это ни стоило. Более восьмидесяти лет мне понадобилось на то, чтобы уяснить для себя прописные истины. Женщине, даже бессмертной и суперсильной, требуются внимание и забота ее мужчины. Иначе в ее жизни обязательно заведется кто-то третий, куда лучше вас чувствующий женскую природу, а вы встанете перед вопросом, кто же из вас двоих играет в ее жизни роль пресловутого «лишнего»?              — Олечка еще на спа-процедурах, — с нескрываемой неприязнью в голосе отвечаю я. — Собственно ради этого мы сюда и приехали.              — Ну да, ну да, твой подарок, все дела, — невпопад откликается Серж, в заученной последовательности скидывает обувь и верхнюю одежду и направляется в ванную вымыть руки.              — Как прошли съемки? — подчеркнуто без интереса спрашиваю я, когда он с полотенцем на плече приближается к кроватке Тео. Стараясь скрыть ревность, наблюдаю за общением отца и сына, обрадованных встрече после двухдневной разлуки.              — Прошли, и ладно, — отмахивается от вопроса Серж и руками с невычищенными ногтями, но уже без привычного облупившегося лака, прижимает к себе мое маленькое весело гукающее сокровище. — Не бойся, прилюдно не летал, в голову себе не стрелял, был паинькой и заработал Олечке и малышу на гостинцы. А еще написал ей песню. Посмотрим, что проканает — твой спа или мое поэтическое дарование. Это Олины слова, не мои. Спа-процедуры преходящи, поэзия бессмертна.              Мне стóит усилий сохранить бесстрастное выражение лица, меньше всего мне хочется, чтобы Олина игрушка демонстрировала незаурядный ум и разговаривала афоризмами. Я мог выносить «Серёгу» — тупого наркошу, на фоне которого смотреться выигрышно не составляло труда. Против Сергея — любящего отца и поэта-песенника противоядий я так и не изобрел.              — Жанываныч, до Нового года всего ничего. Сколько сейчас? Часов семь? — как ни в чем не бывало уточняет у меня время Серж и, не выпуская Тео из рук, усаживается в плетеное кресло-качалку, интуитивно выбрав излюбленное место для отдыха его дорогой Олечки.              — Восемь, — односложно отвечаю я и, сходу поняв, к чему клонит мой извечный «вечный» соперник, я пристраиваюсь напротив него на плюшевом диванчике. К Олиному возвращению надо было растопить камин, приходит мне в голову запоздалая здравая мысль, но я не успеваю ее озвучить, так как Серж без предупреждения и экивоков начинает разговор, который я ждал уже несколько месяцев, но по факту оказался ни черта к нему не готов.              — Вот, восемь, — зачем-то повторяет за мной он. Поправляет на Тео шапочку и вскидывает на меня пристальный взгляд. — Олю любишь, так?              Чуть не поперхнувшись от нежданной прямоты лишь на первый взгляд простого вопроса, я делаю вид, что не взволнован и не смущен, и коротко, но однозначно киваю головой.              — Что-то порешать надо бы. Оля одна. Сын один. А нас с тобой двое. Не складывается пазл, да? — говорит Серж, не удивившись ни моему ответу, ни затянувшемуся молчанию. Мне хочется исправить слово «пазл» на «пасьянс», но я продолжаю молча выжидать, когда он раскроет передо мной все карты.              — Можно было бы забить спор. Кто проиграл, собирает монатки и сваливает. Но я не пойду на такое. Даже если ты согласишься, не пойду, — продолжает Серж, укачивая задремавшего в отцовских руках малыша-Тео. — Я мечтал о семье. С самого детства мечтал. Тебе не понять. Ты-то у нас с золотой ложкой во рту родился. Или с золотым круассаном.              Он несколько нервно смеется над собственной дурацкой шуткой, и я корчу недовольную гримасу, показывая, насколько несмешной мне она показалась.              — Я натворил дел. Непростительно много, — эффектным жестом смахивая упавшую на лоб челку, говорит Серж. — Олечка святая, что простила меня и приняла. Я знаю, что сейчас она не хочет быть ни со мной, ни с тобой. Но, Жанываныч, по-мужски, по-братски, прошу тебя, отвали, а? У тебя сколько лет было, чтобы Олю вернуть. Чтобы квартирки вместе снимать, поездки в спа-отели дарить. Ты сам проеб… прости, сынок! Сам продолбал свои шансы. Я с Олей полтора года. И это мое время. Слышишь? Мой сын. Моя женщина. Моя будущая жена. Сделай одолжение, поступи по совести.              — Видишь ли, Сережа, — проникновенным голосом начинаю я и всем корпусом подаюсь вперед, — пока Оля не скажет «да», она не станет твоей женой. Ни будущей, ни настоящей. А я сделаю всё, чтобы она не совершила столь откровенной глупости. Ты не понял главного, хороший мой. Я не Олино прошлое. Я ее настоящее.              — Ага, настоящее и будущее, — к моему удивлению, беззлобно и понимающе кивает Серж. — Оля так и сказала, берешь меня — Жан идет в комплекте. Значит, вот так оно будет? Ни ты, ни я не отступимся.              — Может быть, предоставим Оле решать, с кем из нас ей быть? — воодушевленный Сережиной откровенностью вступаю я. Ничего не могу поделать с расплывающейся в улыбке физиономией, вновь и вновь представляя Олю, произносящую вдоволь потешившую мое эго восхитительную фразу. Берешь меня — Жан идет в комплекте. Боже, благослови Сережино простодушие! — Тем более, что она ясно дала понять, что сейчас не хочет вступать в отношения. Ни с тобой. Ни со мной. Она устала и хочет набраться сил.              С трогательной даже для меня, «бывшего его бывшей», нежностью Серж прижимается губами к головке спящего сына и поднимает на меня красивые, отвратительно-честные глаза трезвого, уверенного в каждом сказанном им слове человека.              — Жанываныч, откровение за откровение. Хотел бы я с правдой поспорить, да смысл? Всё так ты сказал. Ты не только Олечкино прошлое, но еще ее настоящее и будущее. А теперь меня услышь. Я с Олей не временно. Я насовсем. Никогда не думал, что в тройничке жить буду. Я в принципе не по извращениям. Веришь?              — Консерватор, значит, — тихо, пытаясь уложить в голове услышанное, резюмирую я и в непроизвольном порыве сдержать истерический смех закрываю лицо руками. Я предполагал, что Серж откажется покидать насиженное местечко, но не подозревал, как далеко заведет его не по-консервативному извращенная фантазия. — Даже не заикайся ни о каких тройничках. За двести с лишним лет жизни я в чем только не поучаствовал, но в некоторых вопросах я тоже предельно консервативен.              Шмыгнув носом, Серж зажимает рот ладонью, чтобы заглушить нервный смешок. Трясет головой, словно в приступе болезни Паркинсона, и, убрав руку от лица, выставляет ее перед собой, как будто всерьез ожидая, что вопреки собственным словам я накинусь на него с недвусмысленными и гнусными намерениями.              — А я вот за двадцать шесть лет жизни ни в одной оргии даже под трипом не поучаствовал, — медленно, так и не опустив руку, проговаривает он. — После смерти тем более. Всё, чего я хочу, нормальную до скуки семью. Веришь?              — Отчего нет? Только ты еще слишком юн, мой мальчик, чтобы загадывать так далеко вперед. «Насовсем» звучит неправдоподобно долго даже из уст бессмертного существа.              — А я не существо, Жанываныч. Пусть вампир, но всё еще человек. Я знаю, чего хочу от жизни, — горячо продолжает Серж и наконец убирает от меня руку, чтобы удобней устроить Тео у себя на коленях. — Я чего в Смоленск ездил. Документы из универа забрал. Сейчас денег подзаработаю и вернусь к учебе. Только специальность сменю. Теперь-то я по-серьёзке хочу учиться. Нужно осмысленно к делу подойти. Может, по вашим меркам я действительно желторотый юнец, но так-то мне вполне достаточно лет, чтобы за ум взяться. Олечке будет за чтó мной гордиться. Вот увидишь. Я слов на ветер не бросаю. Достаточно начудил. Что до тройничка… если Оля захочет, я и с тремя мужиками лягу. А велит уйти, уйду и слова не скажу. Очень я перед ней виноват. Так виноват, что, как бы ни бился, не отмолить всех грехов.              Едва ли не впервые с момента нашего памятного знакомства я беспристрастно смотрю на Сережу, когда-то лихо оприходовавшего на моих глазах Олин фикус, и с изумлением понимаю, что вижу перед собой взрослого рассудительного мужчину, искренне радующегося роли отца и медленно, но верно подбирающегося к главной своей цели — стать мужем женщины, которую я с позапрошлого века привык считать только своей. Сережа честно предупредил меня, что планирует надолго — чертово мальчишеское «насовсем»! — задержаться в жизни Оли и ее сына. Если Оле буду нужен еще и я, он смирится с моим присутствием в своей жизни. Он, и правда, любит ее так сильно, что готов жить с ней на любых ее условиях — только бы не бросила, только бы была рядом. Любил ли я ее когда-то настолько беззаветно, чтобы так легко и безоговорочно жертвовать собственными интересами во исполнение ее потребностей и желаний? Случившееся более восьмидесяти лет назад расставание является красноречивым ответом на, увы, риторический вопрос. В 1939 году Оля окончательно перестала быть удобной и гибкой, с фанатичным усердием работала парторгом на авиационном заводе, вела кружок рабочей самодеятельности, перестала пользоваться косметикой и духами, коротко остригла волосы и даже внешне перестала походить на очаровательное эфирное создание, влюбившее меня в себя с первого взгляда. Как будто сошедшая с комсомольских агитплакатов, следуя легенде, она носила простую, не красящую ее одежду, и молча поджимала не накрашенные губы, встречая меня в компании миловидных и женственных медсестер. Я не мог достучаться до «новой» Ольги, вымораживающе-холодной, застегнутой на все пуговицы, отгородившейся от меня неинтересными разговорами, непостижимыми планами, да по-честному я не очень-то и старался до нее достучаться. Меня раздражало, как легко и виртуозно Ольга вписывалась в окружающее ее пространство. Как будто скинув вышедшее из моды платье, она облачилась в пролетарские одежды, по-иному приосанилась и уверенно вступила в великую эпоху строительства социализма. Меня и прежде пугала ее способность мимикрировать, обрастать новой кожей «согласно легенде», иначе дышать, по-другому смотреть, говорить, думать. Будучи прирожденной актрисой, она самозабвенно играла в жизнь, любила ее, упивалась каждым прожитым днем и всем своим существом отторгала топкое болото мещанского однообразия, куда я правдами и неправдами пытался ее затащить. Я был удивлен, как легко оказалось порвать с женщиной, с которой всерьез собирался разделить вечность. Она не плакала, не просила меня одуматься, без слов и объяснений собрала вещи и, хотя я предложил ей остаться, с одним чемоданом исчезла в промозглых осенних сумерках. Я обнаружил на вешалке под своим пальто забытую ею кружевную шаль, вдохнул едва слышимый, но всё так же пьянящий аромат французских духов, которые пару лет назад презентовал мне один из вылеченных пациентов, и только тогда осознал, чтó натворил. Уже пару месяцев спустя поменявшая опостылевшую легенду Оленька сменила костюм «синего чулка» на летящие платья, вступила в труппу местного драматического театра, а я вечерами таскался на ее спектакли, отказываясь признавать, что продолбал свои шансы, как верно подобрал название моему поступку Сережа. Упоенно отыгрывавшая чеховских героинь Оленька возвращала меня в наше общее, воспринимавшееся светлой грезой прошлое. Ее звенящий серебристый смех звучал для меня поминальным колоколом по ушедшей вместе с эпохой в небытие любви. Однажды, не выдержав, я пробрался в гримерные после спектакля, дождался, когда она останется одна, и без слов притянул ее, все еще облаченную в платье прошлого века, к себе. Словно открыв портал в прошлое, я вновь обнимал мою обворожительную большеглазую графиню с ангельским характером, нежной улыбкой и томным взором, чей пленительный образ, пусть и во многом мной придуманный, я тщетно искал и не находил в других женщинах. Отстранившись, Ольга посмотрела на меня тяжелым оценивающим взглядом, а потом заперла дверь и повернулась спиной, призывно тряхнув белокурыми кудряшками. Негнущимися пальцами я освобождал ее от сценической одежды, не в силах терпеть прижимался губами к восхитительно доступной молочно-белой коже, по которой невыносимо скучал вампирскими бессонными ночами. Ольга позволила целовать себя, сама увлекла меня на заваленную костюмами кушетку и до боли впивалась зубами в мое плечо, чтобы заглушить стоны удовольствия. «Возвращайся», — попросил я ее, еще не придя в себя после испытанного блаженства. «Я не могу без тебя», — выдохнул я в облачко ее дивно пахнущих волос. «Я сама не верю, что скажу это вслух», — откинувшись на перепачканную пудрой и румянами многослойную ткань, сказала она и рассмеялась хорошо поставленным «театральным» смехом, который расставил точки над «i» раньше, чем это сделал ее голос. «Оказалось, что я без тебя могу», — сказала она и, окончательно потеряв ко мне интерес, отошла к зеркалу, чтобы стереть остатки грима. Больше я не ходил на ее спектакли. А через год началась Великая Отечественная, и нам обоим стало не до выяснений, кто и кого недолюбил. Со временем я втянулся в холостяцкую жизнь, лишь изредка предпринимая попытки если не вернуть Олю, то хотя бы провести с ней пару-другую незабываемых часов или дней. Впереди у нас по-прежнему простиралась бескрайняя бесконечность, и я верил, как в аксиому, что однажды звезды сойдутся правильным образом, и мы снова будем вместе. Простим непростимое. Отыграем назад и восполним невосполнимое. Произнесем волшебное слово «люблю» и раз и навсегда перечеркнем прошлое. Тайно мечтая о воссоединении с Олей, я не предпринимал попыток ее вернуть. Боялся расстаться со своей свободой. Не желал поступиться с интересами, зубами и ногтями цепко держался за налаженный быт. Оля была права. Я отказывался признать, но, когда ее заперли в клетке, я радел не о ее страданиях, но трепетно пестовал собственное спокойствие. Терзаясь мыслями о том, как с наименьшими для нас обоих потерями освободить Ольгу из заточения, я проморгал становление своего соперника, не увидел, как из мимолетного увлечения моей бывшей жены мальчик мужает в ее спасителя. «Мой герой», — накануне своего ареста при мне обратилась к Сереже Оля, а я не придал должного значения ее словам. Боялся разглядеть в синих глазах очередной Олиной пассии настоящего, способного отправить меня в нокаут соперника и старательно обесценивал каждое его действие. Как и я, Сережа продолбал свои шансы, но отыскал в себе силы и мужество, чтобы восстать из пепла и встать на путь исправления. Самонадеянный и увлеченный чем угодно другим, я предсказуемо упустил момент, когда из туповатого и нелепого Сержа-рокера он превратился в серьезного и надежного Сергея-партнера, готового буквально на всё ради счастья своей ненаглядной Олечки.              — За какие же прегрешения ты на меня свалился? — не успев прикусить язык, сетую я. Встречаюсь с Сережей взглядами и вижу, что и он всё про меня понял. Знает, что я боюсь — так же, как и он, потерять Олю и Тео. Не уверен в своем статусе. Из кожи вон лезу, чтобы доказать, что я изменился. Ни я, ни Сережа в конечном итоге понятия не имеем, кого и когда выберет Оля. Да и захочет ли она выбирать одного из нас? Нужны ли мы ей вдвоем или по отдельности? Так ли она привязана к нам, как хотелось бы верить? «Берешь меня — Жан идет в комплекте». Вот в эту фразу хочется верить, затвердить ее как «Отче наш», распечатать, заламинировать и носить в кармане в области сердца. «Я не потяну вас обоих. Тебя и Тео», — вспоминаю я другие сказанные Олей слова и ощущаю, как вдоль позвоночника прокатывается волна ледяного холода. Может статься, Ольга выберет себя — так же, как выбрала в 1940 году в гримерке смоленского театра имени Ленинского комсомола. Выберет себя и своего сына. А нам с Сережей не останется ничего иного, кроме как принять сделанный ею выбор и исчезнуть из их жизней надолго или навсегда.              — В самом начале нашего романа Олечка часто повторяла эти слова, — с обезоруживающей улыбкой продолжает откровенничать Сережа. Укачивая Тео, поднимается на ноги, укладывает его в кроватку и разворачивается ко мне. — Так и говорила. «Сереж, за какие прегрешения ты на меня свалился?!» А я целовал ее. Целовал до тех пор, пока вопрос не утратит для нее своего смысла. А еще я читал ей стихи. Притаскивал маленькие кремовые пирожные из французской кондитерской. Не знал, что она их не ест. Думал, типа нравятся. Делал всё, чтобы она перестала задаваться этим дурацким вопросом. И ты знаешь что? Очень скоро она перестала.              — Со мной не сработают ни поцелуи, ни пирожные, — криво улыбаюсь я и вслед за Сережей встаю с дивана. Несколько минут мы молча стои́м друг против друга, словно прикидывая и оценивая шансы соперника на успех. А когда входная дверь хлопает, не можем стряхнуть с себя морок и заговорить с впорхнувшей в гостиную Олей.              — Сережа! Вернулся! — восклицает она и, подойдя, быстро клюет его в небритую щеку. Оглядывается на меня, на колыбельку и вопросительно обводит нас глазами. — У вас всё хорошо? Вы как аршин проглотили. Тео спит? Вы его не кормили?              — Вовремя поели, погуляли, качественно наполнили подгузник, — откашлявшись, несколько принужденно отчитываюсь я. Смотрю и не могу оторвать взгляда от ее лица с блестящей после процедур кожей, без косметики, с гладко зачесанными в строгий и аккуратный пучок волосами. С неприсущим мне фатализмом, словно в замедленном действии, я без улыбки наблюдаю, как Оля сбрасывает на диван смешную дутую куртку, купленную специально для длительных прогулок с сыном, как с очаровательным изяществом избавляется от сапожек-угги и остается в простом домашнем платье в симпатичные, но откровенно недостойные красоты владелицы маки. Я любуюсь нежной Олиной улыбкой, когда, вымыв руки, она склоняется над проснувшимся малышом-Тео. По понятным причинам не стесняясь нас с Сережей, Оля усаживается в кресло-качалку, чтобы покормить ребенка грудью, и меня пронзает ошеломительное, саднящее в груди чувство беззаветной любви. Наконец, всё встает на свои места, обретает веками искомую мной гармонию. На меня снисходит блаженное умиротворение. Я наконец сознаю, что давным-давно не влюблен в красивый, но далекий от реальности образ. То, что я раньше принимал за любовь, оказалось редкостным и досадным заблуждением. Я не жажду обладать придуманным мной обманчиво совершенным, эфемерным созданием. Я люблю Олю — сложную, неудобную, с несносным характером, прямолинейную до жестокости, горделивую до высокомерия, склонную к доминированию, острую на язычок, резкую, громкую, недовольную, уставшую, раздраженную. Нет ни желания, ни необходимости играть в набившие оскомину игры, скрывая друг от друга эмоции за язвительной усмешкой и наигранным равнодушием. Я доигрался до Сережи, рано или поздно, но следовало одуматься и остановиться. Более я не сбегу от нее настоящей, как бы она ни вела себя, как бы ни выглядела, сколь много от меня ни хотела бы. Я созрел, чтобы отдавать — всего себя, свои силы, свое время, уступать, принимать, поступаться. С нескрываемым обожанием я гляжу на открывшуюся взору молочно-белую грудь и неожиданно для себя в полной мере понимаю, чтó имел в виду, а главное, чтó испытывал Сережа, когда обещал без возражений уйти в никуда по первому Олиному велению. Почему я не сознавал раньше, что на самом деле готов уступить Олю Сереже, если это сделает ее счастливой?! Как Сережа сказал? «Я и под трех мужиков лягу, если Оля захочет»? Если Оля захочет. Вот оно главное мерило моей жизни. Не собственное, а ее благополучие. Ее счастье. Ее спокойствие. После всех испытаний обретшая свою тихую гавань Оленька может и должна наслаждаться ощущением безопасности, выстраданным материнством, не скрываясь купаться в нашем с Сережей внимании. Меня накрывает тихая радость из-за того, что я догадался сделать ей новогодний подарок в виде семейной поездки в шикарный загородный спа-центр. Я достаточно наработался в праздники, игнорируя Олины потребности и желания. Прислушавшись к самому себе, я не могу сдержать улыбку. Оказывается, я упустил момент, когда — и насколько радикально! — поменялись мои жизненные приоритеты.              — Ты молодец, что придумал эту бодягу со спа, — на удивление созвучный моим мыслям шепчет незаметно приблизившийся ко мне Сережа и дружески пожимает мое плечо.              — Уверен, твоя песня стóит трех таких курортов, — так же тихо, чтобы не разрушить хрупкую красоту момента, откликаюсь я, но Оля настороженно вскидывает голову.              — О чем вы там шепчетесь? У меня есть причины волноваться? — спрашивает она, и мы с Сережей синхронно качаем головами.              — У тебя вампирский слух, дорогая, — подтруниваю над ней я, и она, видя нашу реакцию, заметно расслабляется.              — Я не вслушивалась в слова, — поясняет Оля и прижимается губами к лобику Тео, завершившему вечерний прием пищи. — Но поняла, что вы двое нашли общий язык. Так мне стóит волноваться или нет?              — Тебе стóит отдыхать и не тревожиться по пустякам, — заверяет ее Сережа, аккуратно принимает из ее рук ребенка, и все вместе, посмеиваясь и дурачась, мы отправляемся в нашу ванную для богачей, чтобы по-командному слаженно искупать малыша перед сном.              Пока Оля занята Тео, я украдкой отзываю Сережу в сторонку и прошу дать мне пять минут с ней наедине. Лишь слегка нахмурившись, он кивает и, когда банные процедуры подходят к логическому финалу, подхватывает завернутого в полотенце сына, заверив нас, что в честь праздника сам уложит его спать. Оля предсказуемо порывается помочь, но я удерживаю ее за руку и повторяю просьбу, уже озвученную Сереже.              — Дай мне пять минут. Я прошу тебя.              Удивленная, она хмурится точь-в-точь как Сережа, вытирает мыльную пену с рук и вопросительно вскидывает брови. С глупой улыбкой, очарованный, я смотрю на нее и, как ни смешно, начинаю волноваться, словно впервые влюбившийся мальчишка. Забрызганная водой и мыльной пеной, раскрасневшаяся, с растрепавшимися волосами Оля, такая родная и домашняя, выглядит максимально далекой от созданного ею и моей фантазией «идеала». Я вовсе не сожалею о рассыпавшемся в прах образе утонченной готической графини-вампирши, мне ближе прекрасная земная женщина с обезоруживающе-искренним смехом, ничуть непохожим на оставивший о себе недобрую память театральный вариант.              — Оленька, прости меня, хорошая, — невпопад говорю я и, притянув к себе, утыкаюсь лицом ей в шею, чтобы скрыть от нее волнение и смущение.              — Что-то случилось? — взволнованно спрашивает она. Пробует отстраниться, чтобы заглянуть мне в лицо, но я держу крепко — так, будто физически не способен разжать руки.              — Случилось. Больше восьмидесяти лет назад. Я ведь ни разу толком не извинился за то, что тогда с тобой сделал. Мы оказались на стыке эпох. Всё, что было знакомым, понятным и правильным, нарекалось «пережитком проклятого прошлого». Войны, революции, смена легенды — мир трещал по швам, уходил из-под ног. Я потерялся. Искал покой. Безопасный причал, где можно было бы переждать бурю. Всё, что у меня оставалось, медицина и ты. Но если медицина по-прежнему приносила отдохновение, то ты пугала меня до чертиков! Ты жила, росла, менялась вместе со временем. Шла с ним нога в ногу. Смеялась иначе. Иначе выглядела. Ты любила жизнь, наслаждалась ею, и она отвечала тебе взаимностью. Ты, словно ребенок, радующийся новой игрушке, сломя голову бежала осваивать каждую техническую новинку. Помнишь, как поначалу бесили и пугали меня автомобили? И как ты бросилась учиться водить, едва выдалась такая возможность? Ты вписывалась в новый мир. Встраивала себя в него. Легко и непринужденно. А я… однажды у меня возникло неприятное чувство, что я тебя не знаю. Больше не знаю и не узнаю́. Как будто я лег спать с моей милой Оленькой, а проснулся с чужой женщиной. Знаю, что вампиры не спят, но это лучшая аналогия, какую я смог придумать. Тогда мне казалось, что ты предала меня. Всё, во что мы верили. Всё, чем мы жили. То есть я не думал конкретно вот так, это были смутные ощущения, темные, мрачные, губительные. Мы не могли найти общего языка. Говорили друг с другом, как иностранцы. Я сбегал от тебя и нового мира в свою больницу, практически поселился на работе. Сейчас это кажется таким странным, но последней каплей для меня стала твоя прическа. Ты остригла мои любимые белокурые кудряшки. Как будто оборвала последние связи с прошлым. С нами. Со мной. Ты вела себя так холодно. Словно я и наш брак ничего для тебя не значат. Сейчас я понимаю, что это я тебя предал. Я ведь тоже вписался в новый мир. Несколько запоздало, но вписался. Ты ни в чем не была передо мной виновата…              — Подожди, — мягко, но решительно она выворачивается из моих рук и обхватывает мое лицо ладонями, — ты опять ничего не понял… Я видела, как ты со мной маешься. Как устал от меня. Хотела уйти первой, но не смогла. Ты был моей любовью. Но также и моей неизбывной болью. Я тебя вынудила инициировать меня. Всё это время я отрицала правду. Это ты был нужен мне. Много больше, чем тебе была нужна я.              — Это не так! Это…              — Подожди! — как заведенная повторяет Оля. Ее глаза — по-кошачьи зеленые, блестящие, горящие едва ли не фанатичной верой — кажутся мне самым восхитительным, завораживающим зрелищем из всех, что я когда-либо видел. Я не могу отвести взгляд от ее лица, с неосознанной наивностью мечтаю отмотать время вспять и уберечь себя от самой большой в моей жизни ошибки. — Я любила тебя и позволила тебе выбрать свободу. Выбрать себя. Как ты и хотел. Но я была слишком гордой. Впредь я делала всё возможное, чтобы не дать тебе шанс бросить меня еще раз. Я уходила первой. Не давала тебе забыть причину, по которой мы расстались. Тебе было плохо со мной. Я тебя гасила. Высмеивала. Ломала. Всегда готова была оскалить зубы. Ответить на один удар десятью. Но я поняла это только сейчас. Слышишь? После рождения Тео и переезда в Питер. Еще до возвращения Сережи. Нам с тобой было так хорошо. Когда мы наконец сбросили доспехи. Когда слова перестали ранить. И я вновь почувствовала, что мы с тобой одна семья. Не на словах. И не в воспоминаниях. Мы оба растем над собой. Еще пару месяцев назад я не решилась бы признаться тебе в истинных чувствах. А сейчас мне не страшно быть перед тобой уязвимой. Мне не нужно наращивать слои толстой защитной кожи. Я знаю, что больше ты не ударишь по больному. Как в самом начале нашего романа, когда мы были столь непристойно откровенны, доверчивы, наивны и чисты.              — Ты всегда была мне нужна, — горячо и убежденно говорю я, прижимаюсь лбом к ее лбу и прикрываю глаза, наслаждаясь нашей долгожданной близостью. — Я счастлив, что ты вынудила меня инициировать себя. Благодарен тебе. Я не мыслю жизни без тебя. Говорят, что нельзя войти в прежнюю воду. Невозможно отыграть назад. А я и не хочу. Я хочу идти вперед. Вместе с тобой. Вместе с Тео. Меняться вместе с окружающим миром. Идти с ним нога в ногу. Удивляться новому. Радоваться ему. Принимать перемены. В прежнюю воду не ступить, но утекли и изменились не только воды, но и мы сами. Мы стали другими. Я благодарен тебе за последние месяцы. Я заново открыл не только тебя, но и себя самого. Ты во многом была права. Я был с тобой мстителен и жесток. Как и ты, бил без жалости и без промаха. С той же клеткой, я выбрал не тебя, выбрал деда, Аню, нашу привычную жизнь. Мы на самом деле принесли тебя в жертву своему спокойствию.              — Я знала, что ты не бросишь меня. Знала, что спасешь, слышишь? — Оля сдавливает ладони на моих щеках, заставляя открыть глаза и встретиться с ней взглядами. — Сколько раз ты приходил мне на помощь и ничего не требовал взамен! Ты помог мне избежать казни, когда я ослушалась тебя и впервые убила по неразумению. Показал, что я пошла по неправильному пути. Мне верилось, что я всемогущая. Всесильная. Я упивалась своей исключительностью. Воспринимала людей назойливым препятствием, вторым сортом, не считалась с ними даже под угрозой смерти. Была взбалмошной и категоричной. Рисковала не только своими жизнью и вечностью, но и твоими. Вспомни, сколько ты говорил со мной. Как пугал меня хранителями и дедом. А я ни черта не боялась, потому что у меня был ты. Я знала, что ты встанешь на мою сторону. Защитишь, убережешь, направишь. Мы всегда были семьей. Даже в ссоре. Когда не виделись месяцами. Ты был и остаешься моей семьей. А я… мы с Тео были, есть и будем твоей.              — Оленька, я так тебя люблю… — начинаю я, но она затыкает мне рот поцелуем — коротким, но крепким. Улыбается сквозь слезы и с нежностью приглаживает мои волосы.              — Оставь патетические речи для новогоднего тоста. Я хочу для нас маленький праздник. Мы его заслужили, — говорит Оля, отстраняется от меня и смеется тихим переливчатым смехом, за который восемьдесят лет назад я не раздумывая продал бы душу дьяволу. — И мы должны отбить каждый потраченный тобой рубль. Я влюблена в этот отель. Влюблена в спа. В природу и в этот домик. Елку дизайнер нарядил прескверно, но с зажженными огоньками она не смотрится такой уж бездушной и безликой. Подари мне праздник, Жан! И… прости меня за Сережу.              Последнюю фразу она шепчет мне на ухо, на мгновение прижавшись ко мне всем телом. Отступает, смотрит исподлобья, без улыбки, резко пожимает плечами и, развернувшись, выскальзывает за дверь. Я вновь прикрываю глаза, ерошу волосы, пытаюсь уложить в голове всё услышанное и сказанное, вспоминаю выражение Олиного лица, смакую каждое воспоминание об ее улыбках, слезах, поцелуе. Усаживаюсь на край ванны, жадно втягиваю ноздрями воздух, всё еще хранящий неповторимый запах женщины, от которой я пытался сбежать многие десятилетия и с которой я по-прежнему готов делить на двоих и быт, и досуг, и дарованную переменчивой фортуной вечность. В груди что-то ёкает, и я замираю, словно всерьез боюсь, что сердце не выдержит обрушившегося на него счастья. Не хочу думать о последних Олиных словах, в моих сладких грезах нет места третьему лишнему, пусть даже взявшемуся за ум Сереже.              Пару минут спустя нехотя, через силу я заставляю себя взглянуть на дисплей телефона и подняться на ноги. Прежде чем отправиться готовиться к заказанному Олей празднику, я захожу к Сереже, в комнате которого мы по традиции укладывали спать малыша-Тео. К моей радости, Олин сын еще не спит, и мне выпадает счастливая возможность расцеловать его на ночь и пожелать счастливого Нового года. С нежностью я приобнимаю за талию заглянувшую поцеловать на ночь Тео Олю, а Сережа отзеркаливает мой жест с другой стороны. Не решаясь разрушить волшебство момента, мы замираем над колыбелькой с засыпающей драгоценной крохой, поровну разделяем на троих безусловную любовь, родительскую гордость и неотступный страх за будущее сына. Тихо-тихо Оля начинает напевать одну из Сережиных колыбельных, самую первую и пронзительную. Так же негромко и проникновенно на припеве вступает Сережин голос. Я сомневаюсь до начала второго куплета, но не выдерживаю и присоединяюсь к слаженному дуэту — пою едва слышно, часто беззвучно шевеля губами, но от всей души. Мне нравится, как звучит наше вокальное трио, где у каждого голоса своя уникальная значимая и незаменимая партия, я хочу, чтобы Тео слышал нас троих и чувствовал себя в безопасности. Ни Оля, ни Сережа не удивляются моему пению, не высмеивают и не просят меня замолчать. Здесь и сейчас я на самом деле ощущаю, что все мы — одна семья. Впервые мне не мешает присутствие Сережи. Я благодарен ему за песню, за позволение быть рядом с Олей и сыном. Будь он злопамятным или подлым, нашел бы способ избавиться от прицепившегося к матери его сына вот уже восемьдесят лет как бывшего мужа. Годами Сережа безуспешно рыскал голодным волчонком в поисках дома и рук, способных обогреть и даровать ощущение родной стаи. Как и мы, он нуждался в семье, близких не по кровному родству, а по духу людях, которые понимают с полуслова, всегда, по определению на твоей стороне, поддерживающих и принимающих. Доверчивый, переполненный нерастраченной нежностью, он прибился к нам с Олей, и в другой жизни, если бы звезды сложились иначе, мы запросто могли бы стать ему теми родителями, в которых он так отчаянно нуждался. Преисполненный любви к каждому члену нашей маленькой семьи, я мысленно даю себе слово, что помогу Сереже, не допущу, чтобы он взялся за старое, разрушил свою жизнь и утратил доверие Оли. Человек, который пишет песни, трогающие за душу тысячи людей, заслуживает второго шанса. Я слегка увеличиваю громкость и допеваю колыбельную для Тео, уже не стесняясь своего голоса. Рядом с родными людьми застенчивость отмирает как атавизм.              По-семейному теплый вечер плавно перетекает в ночь любимого Олиного праздника. Не сговариваясь, мы с Сережей исполняем ее не озвученное желание и наряжаемся в специально привезенные из дома и тщательно отглаженные перед «выходом в свет» костюмы: я — в светло-серый классический костюм-тройку, Сережа — в приталенный черный с синим галстуком под цвет глаз. Я наполняю кровью хрустальные фужеры, когда чуть смущенный своим новым образом Сережа с радионяней в руках выходит из их с Тео комнаты, и в знак одобрения поднимаю вверх большой палец.              — Какова красота! Хоть сейчас под венец! — широко улыбаюсь я и киваю в сторону дизайнерской елки, и в правду наряженной без души, хоть и с соблюдением цветовой гармонии. — Сделай нам еще разок «Ёлочка, зажгись!» и погаси верхний свет. Для создания праздничной обстановки достаточно камина и гирлянд.              — Оле понравится, — сосредоточенный, как будто исполняющий особо важную миссию, кивает Сережа, и уже минуту спустя украшенная к празднику гостиная погружается в романтический и чарующий полумрак.              Ольга появляется едва только яркий свет люстры уступает власть мигающим лампочкам, и несмотря на то, что я понимаю — она специально дожидалась подходящего для эффектного выхода момента, искренне обрушиваю челюсть в пол. Она выглядит сошедшей с киноэкрана дивой времен Золотого века Голливуда — неземной, недоступной простым смертным, ослепляющей великолепием, величественной в каждом движении, каждом жесте, королевой, богиней, музой, достойной пера гениальных художников и поэтов. Ее струящееся, облегающее точеную фигурку как вторая кожа, искрящееся золотом платье, идеальные прическу и макияж затмевает, перевешивают Олино обаяние, как называет его Сережа — «манкость», притягательность и ее спокойная, несколько равнодушная уверенность в собственной неотразимости. Плененные представшей перед нами совершенной красотой мы с Сережей застываем перед ней двумя истуканами, напрасно силимся заговорить, улыбнуться, пригласить Олю к столу. Она, откровенно довольная произведенным на нас эффектом, смеется восхитительным переливчатым смехом и, протянув нам руки, сама увлекает нас в центр комнаты к наполненным мной изящным фужерам.              — Не будем ждать полуночи, — говорит она и высоко поднимает бокал. — Если позволите, я произнесу первый тост. Как принято говорить, уходящий год был трудным. С этим не поспоришь. Как бы ни хотелось! А, поверьте, поспорить мне очень хочется!              Несколько нервно мы с Сережей присоединяемся к Олиному принужденному смеху. По ее лицу пробегает тень плохих, страшных, невыносимых воспоминаний о пережитых за год кошмарах, но она не позволяет неприятным мыслям взять верх и горделивым жестом высоко поднимает подбородок, всем своим видом как будто показывает, что она была и остается выше проблем, какими бы скверными и неразрешимыми они ни казались.              — Но 2020 подарил мне мое маленькое сокровище. Моего… нашего Тео. И я готова стерпеть всё, что угодно, самое нестерпимое, лишь бы он был с нами. А еще 2020 год одарил меня не только счастьем материнства. Он подарил мне вас. Вернул тебя, Жан. Раскрыл тебя, Сережа. Переезжая в Питер, я думала, что бегу от грозящей нам с сыном беды, но выяснилось, что я вовсе не убегаю, я возвращаюсь к самой себе. Вновь обретаю контроль над своей жизнью. Заново учусь жить, думать, дышать. Заново учусь любить. Открываю для себя истинный смысл слова «любовь», лишь на первый взгляд простой и понятный, — Оля на мгновение замолкает, собираясь с мыслями, и вскидывает на нас просветленный взгляд. — Уезжая из Смоленска, я думала, что теряю семью, но мои страхи не оправдались. Я обрела семью. В истинном ее смысле. Такую, какой не имела никогда за человеческую жизнь и долгую-долгую жизнь нежити. Такую, о какой я не смела мечтать. И обрела я ее благодаря вам. Тебе, Жан. И тебе, Сережа. Простите, если вы ждали, что я сделаю выбор. Еще пару месяцев назад я бы сказала, что выбираю себя и Тео, а сейчас я нуждаюсь в вас двоих — так, как не нуждалась никогда и ни в ком. Я не хочу и не стану удерживать, если один из вас или вы оба решите уйти. Полиаморный союз — это явно не то, о чем кто-то из вас мечтал. Но мой первый тост не за уходящий год. И даже не за моего сына. Он за вас. Благодарю тебя, Жан. Благодарю тебя, Сережа. Вы украсили мою жизнь.              Затаив дыхание, мы дослушиваем Олин тост-откровение. Боимся шелохнуться, чтобы не разрушить мгновение ее доверительной нежности. Она улыбается нам — чуть растерянно, словно не веря самой себе, что с ее губ на самом деле слетели так страшащие ее прежде слова-признания, цепляется за хрусталь как за спасительную соломинку, и Сережа оживает первым. Мелодично он чокается своим фужером с фужером Оли, тем самым спасая ситуацию и нас троих от мучительных корч в поистине адском пламени смущения. Торопясь, точно боюсь опоздать, я протягиваю свой бокал, улыбаюсь Оле и, наклонившись, легонько целую ее в бледную щечку.              — Благодарю за тост, — прежде чем отпить говорю я.              — Благодарю за честность, — вторит мне Сережа и тут же добавляет, исправляясь, — и за сына. Спасибо тебе за сына и за то, что простила. На самом деле я бесконечно тебе благодарен. Этот год был самым страшным в моей жизни. Не однажды я терял тебя, хоронил и пытался оплакать. Но он стал и самым удивительным, самым волшебным за все прожитые годы. Я не жалею ни о чем. Не жалею о том, что отдал жизнь, потому что я отдал ее за тебя. Я люблю свое бессмертие только потому, что в нем была, есть и будешь ты. Можно я сразу скажу второй тост? Пока не растерял мужество и красноречие.              — Ну, конечно, Сереженька, — мягко откликается Оля, с нежностью прикасается к его руке, но тут же гасит мою ревность, ласково погладив меня по плечу.              — Я хотел выпить за второй шанс, который подарила мне судьба. Но Олечка нашла очень верные слова. Я попытаюсь не уронить планку. Я хочу выпить за вас двоих. Не пугайтесь. Знаю, что звучу дико, но я правда благодарен вам обоим. Я предпочел бы не повстречать тебя, Жан. Но без тебя Олечка была бы совсем другой. И наши с ней отношения, я уверен, тоже. Я уже повторял ее слова сегодня. И порадую тебя ими еще раз. «Берешь меня — Жан идет в комплекте». Я был вне себя от ревности. Не понял сути этих слов. Вы, правда, идете в комплекте друг с другом. Сами не замечаете, как похоже вы говорите, двигаетесь, как друг друга дополняете. Может быть, я самонадеян, но я чувствую себя частью вашей семьи. Нашей семьи. С вами я получил то, о чем мечтал. Столько времени я был один. Даже среди людей. Среди приятелей, моих друганов. Рядом с предками. Я даже не знаю, любили ли они меня. Переживают ли, куда я делся. Жив ли. А сейчас я чувствую себя счастливым, когда возвращаюсь домой. Домой. Сегодня я так торопился вернуться до праздника. Боялся снегопада, что рейс задержат, отменят. Гнал к вам на каршеринге, себя не помня. Теперь у меня есть дом. И это не место. Это люди. Я понял это сегодня, когда приземлился мой самолет. Я на самом деле торопился домой, хотя ехал в этот пафосный Жанов отель. И я хочу поднять тост за нас троих. За триумвиат… нет, не поправляйте меня, я сам понял. Три-ум-ви-рат. Нашел это слово в интернете. Мне кажется, оно подходит, как никакое другое. За наш триумвират, Оля. За наш триумвират, Жанываныч.              — Это, правда, замечательное слово, — проговаривает Оля, как будто выносит вердикт услышанному, и наши бокалы вновь встречаются с мелодичным перезвоном.              — Раз уж все произнесли тосты, наверное, мне не стóит отставать, — чуть натянуто улыбнувшись вступаю я, не имея ни малейшего представления, как и о чем собираюсь говорить. С уверенностью, которую вовсе не ощущаю, снова наклоняюсь к Оле и прижимаюсь губами к ее щеке. — Оленька, я благодарен тебе за то, что ты однажды впорхнула, а на самом деле ворвалась в мою жизнь, влетела в нее дуновением свежего ветра, выдула всё незначительное и мелкое, хорошенько встряхнула меня, заставила пересмотреть ценности, показала, чтó на самом деле значит любить и быть любимым. Ты сказала приберечь патетические речи для новогоднего тоста. Так вот, я тебя услышал. Я благодарен, что ты сделала шаг, на который я мог не решиться. Приняла за меня решение. И я смог инициировать тебя. Я ведь очень хотел подарить тебе вечность, Оленька. Мечтал сделать самой счастливой. И ты знаешь… вы знаете, я благодарен тебе за Сережу тоже. Я хотел, но вряд ли без твоей помощи решился бы обратить его. Твои страдания, Оля, рвали мне душу. Но и Сержа мне было жаль. Жаль на удивление искренне. Может быть, я привык к нему. А, может быть, видел, как он делает тебя счастливой, и… хотел у него чему-то поучиться? Я не анализировал свои чувства в моменте. Просто позволил Оле обратить Сережу. В некотором роде, простите, что это прозвучит так пóшло и странно, вы оба — мои дети. И я горжусь вами обоими. Сережа, ты смог измениться к лучшему. И я верю, что и дальше ты не сойдешь с выбранной дороги. У Тео замечательные родители, уверен, что и он будет гордиться вами. Оленька, ты невероятно сильный и мужественный человек. С большим сердцем и колоссальной силой воли. Я люблю тебя. Обожаю Тео. И не ненавижу Сережу. Спасибо вам, что разделяете со мной счастье родительства. Спасибо за то, что терпите меня и гоните. Оля, я еще ни разу этого не делал, так как полагал утопией. Но сейчас я хочу поклясться тебе в верности. Кажется, впервые я понял ее ценность. Для меня важно твое счастье. И я обещаю тебе стараться. Не хочу звучать вконец пафосно, но иначе не получается. И еще… я не ожидал, что произносить это всё будет так легко! Спасибо, что приняли меня в семью. За наш триумвират, Сережа! За твою любовь, Оленька!              Бокалы звякают, и мы синхронно обнажаем клыки, отведав густой алой жидкости. Как будто хлебнул не кровь, а сделал добрый глоток вина, вдруг осмелевший Сережа не глядя ставит бокал на стол, забирает из Олиной руки ее бокал и решительно за талию притягивает ее к себе.              — Ты сокрушительно красива, Олечка, — с напором произносит он и накрывает ее губы своими. — Я написал для тебя песню. И наконец купил обручальное кольцо. Можешь сама выбрать, что захочешь получить в качестве новогоднего подарка.              — Сереженька, — тихо-тихо выдыхает Оля и утыкается лицом ему в плечо. Я хочу уйти, не путаться у них под ногами третьим лишним, но она удерживает меня за руку, несильно, но уверенно тянет к себе, и, ощутив прилив странной, малознакомой мне безрассудной смелости, я дерзко за подбородок разворачиваю к себе лицо Оли и целую ее — страстно, глубоко, возбуждающе жарко. Теперь мы с Сережей стоим плечо к плечу, Оля обвивает руками наши талии, тяжело дышит, прижимается маняще вздымающейся грудью, отвечает на поцелуи, подставляет шею, зарывается пальцами в мои волосы, нежно заправляет за ухо Сережину падающую на глаза челку. Я теряю счет времени, но понимаю, что прошло от силы минуты три, когда Оля подается назад и, запрокинув голову, смеется заливистым, заразительным смехом.              — Вот уж триумвират так триумвират! Я как-то по-другому понимала смысл этого слова, Сережа.              — Да уж слово «триумвират» заиграло по-новому, — не испытывая смущения, Сережа присоединяется к ее смеху и вновь обнимает за плечи, прижимается губами к Олиному виску, подмигивает мне и протягивает для пожатия свободную руку ладонью вверх. — Жанываныч, впереди долгая ночь. Ты не против разделить ее с нами?              Медленно я протягиваю свою руку и пожимаю ладонь Сережи. Со сводящей с ума, чарующей, бесконечно прекрасной улыбкой Оля откланяется в его объятиях, пальцами отыскивает лацкан моего пиджака и цепко притягивает меня к ним обоим.              — Сережа, впереди у нас долгая жизнь, — сделав акцент на последнем слове, переиначиваю я его слова, крепко обнимаю их — так, что откровенно довольная Оля оказывается зажатой между нами.              — Он не против, Сережа! — смеется она, а мы с Сережей воспринимаем ее слова, как сигнал к действию. Губами и руками укрепляем триумвират, заключаем негласное соглашение о переходе отношений внутри нашей маленькой семьи на иной, прежде невозможный и непостижимый уровень.              — С Новым годом, дорогие мои мальчики, — исступленно шепчет Оленька, выгибаясь в объятиях двух пар рук. Тянется к нашим губам, закрывает глаза, покорно ждет, когда пальцы одного из нас потянут вниз бегунок молнии на ее платье. Теперь ее красота не ослепляет недостижимым великолепием, волнующая, земная, восхитительно доступная она по-прежнему убыстряет пульс, влечет к себе, манит прикоснуться, поцеловать, зарыться лицом в белокурые выпавшие из прически кудряшки.              — С Новым счастьем, Оля, — нестройным эхом вторим ей я и Сережа, и все трое мы ощущаем его, это новое снизошедшее на нас накануне 2021 года счастье. Слово «триумвират» окончательно утрачивает для нас прежнее значение, а то, что еще этим вечером казалось неприемлемым и невероятным, новогодним чудом оборачивается желанным, разделенным на троих неописуемым словами блаженством.              — Люблю вас, — задыхаясь в наших руках, шепчет Оленька, а я без удивления ловлю себя на том, что в этот момент я абсолютно и безоглядно счастлив. Vive notre triumvirat!