Триумвират

      С наслаждением, которым лишь частично обязана первому после повторной инициации великолепному оргазму, в полный рост я вытягиваюсь на узкой кровати Жана: вскидываю руки вверх, завожу за голову и упираюсь ладонями в изголовье, словно балерина до сладкой боли в мышцах ног «тяну мысочки». Упиваюсь вновь обретенным совершенством истощенного беременностью и родами организма, моей вожделенной вампирской физиологией, напрягаю идеально функционирующую мускулатуру — сперва пальцев ног, затем стоп, голеней, бедер, втягиваю мышцы пресса — упругие, как у спортсменки, но уж точно не как у чуть больше недели назад родившей ребенка женщины, крепко сжимаю и расслабляю кулаки и с удовлетворенным вздохом переворачиваюсь на живот.              — Ты ведь обрадовалась нашему возвращению, — слышу я голос возле самого своего уха. На мои ягодицы, нежно поглаживая, опускается большая теплая ладонь, и я не сдерживаю стон удовольствия.              — Твоему? Безо всяких сомнений, — откликаюсь я, разомлевшая, отвыкшая от его ласки. Страстно хочу оттянуть момент решающего разговора и, приподнявшись, всем весом обрушиваюсь на грудь своему «вечному» бывшему. Я затыкаю ему рот поцелуем — влажным, жарким, безукоризненно имитирующим спонтанность. Но «вечный» бывший, к сожалению, потому и вечный, что знает меня чертову вампирскую бесконечность!              — Не хочешь говорить со мной? — мягко отстраняет меня Жан, смотрит внимательно, без удивления, и со смирением я принимаю очевидную истину: мое лицо для него — открытая книга. «От корки до корки многократно читанная-перечитанная открытая книга», — мысленно резюмирую я и пожимаю плечами.              — Жан, как прежде уже не будет, — без экивоков говорю я и с искренним огорчением вижу, как мрачнеет его лицо. — Когда Тео родился, и ты положил мне его на грудь, я почувствовала незнакомое прежде давление. Как если бы вместе с младенцем на мою грудь обрушили каменную плиту. В то первое мгновение у меня перехватило дыхание. Я устала, плохо соображала, на каком я свете. Но четко осознала одно: теперь я ответственна не только за себя.              — Я хочу быть его отцом не только на бумаге, — твердо произносит Жан, а я не представляю, рассмеяться мне над прозвучавшей в его голосе уверенностью или заплакать. Фокус, который он проделал со мной, работает и в обратную сторону, для меня его лицо — такая же зачитанная до дыр книга. Слишком хорошо я его знаю, чтобы позволить себе вовлечь сына в наши извечные противоборства характеров, нескончаемые баталии, неминуемый конфликт интересов. Как и люди, вампиры не меняются, лишь матереют, затвердевают в своих привычках, обрастают пластами толстой, непробиваемой кожи, окукливаются в пристрастиях, укореняются в заблуждениях. Жан искренен со мной, и в этом нет никаких сомнений, но обоим нам отлично известно, как далек путь от слов до поступков.              — Я думала, что буду плохой матерью, — увиливаю от прямого ответа я. — Боялась, что не смогу полюбить его той безусловной материнской любовью, о которой бородатые классики веками слагали легенды. Но я ошибалась, Жан. Если раньше я без колебаний согласилась бы на очередную заранее обреченную попытку возродить невозвратимое, то сейчас я в первую очередь думаю о нем. Жан, у моего сына отчество Сергеевич. Хотим мы того, или нет. Если Сережа надумает вернуться в город, я не смогу запретить ему видеть Тео.              — Оля, мы говорим не о Сереже, — продолжает упорствовать Жан. Его пристальный взгляд пригвождает меня к месту, и на один неописуемо сладостный миг я забываю о том, что истинной способностью бывшего мужа является чтение по крови, а не гипноз. — Я знал, что рано или поздно твой enfant terrible оступится. Оступится так серьезно, что ты не сможешь его простить. Combien de temps as-tu supporté ses pitreries! Оля, я ждал, когда Сережа перестанет стоять между нами. И я совершенно серьезно, в твердом уме и светлой памяти предлагаю тебе попробовать. Еще один раз. Оля? Разве мы не заслуживаем еще одного шанса?! Donne-nous juste une autre chance!              Словно зачарованная, я вглядываюсь в его глаза, покрасневшие от эмоций, подкупающе бесхитростные, такие красивые и любимые, хочу отбросить прочь здравый смысл, прокричать на всю комнату «да», поцеловать его — без сомнений и сожалений, позволить волне удовольствия подхватить меня, закружить, расслабиться, восторженно и бездумно нестись на ее гребне, не оглядываясь, подчинившись сиюминутному желанию, только вперед и вперед. Ничего не решать. Побыть счастливой то недолгое время, что отмерит скупердяйка-судьба для нас двоих в этот раз. «Тео совсем кроха, чтó он запомнит?» — думаю я и запускаю пальцы в шелковистые волосы единственного мужчины, от прикосновения к которому меня до сих пор, как и столетие назад, пронзает удар электрического тока. Не привыкший упускать момент Жан не медлит, в мгновение ока считывает уязвимость «жертвы своего обаяния», как истинный гедонист широкой улыбкой благословляет мои сомнения и нерешительность, мягко прикасается губами к одному моему веку, затем к другому, целует в лоб, в кончик носа, растягивая сладкую пытку, согревает мои губы жарким дыханием, замирает, тянет и тянет, не таясь, возлагает на меня ответственность за продолжение, а я с готовностью перехватываю инициативу — стискиваю пальцы в его волосах, тяну на себя, до боли впиваюсь губами в его губы — податливые, всегда желанные, длю поцелуй до возможного физиологического предела. Наши языки сплетаются в старом, как мир, неистовом танце, а я жадно втягиваю носом воздух, не даю отстраниться, страстно желаю, чтобы оставшаяся нам на двоих вечность имела вкус его губ и обратила в реальность мою взбалмошную, наивную потребность навеки слиться в единое, сильное, всемогущее существо, которому будут нестрашны как внешние силы, так и присущие нашей паре закостенелость и нетерпимость к слабостям и привычкам друг друга.              Губы в губы, точно секретный пароль, я выдыхаю ему в рот его имя, исступленно повторяю его снова и снова, позволяю Жану перевернуть себя на спину, наслаждаюсь идеальной для меня тяжестью его тела, вдыхаю родной, так необходимый мне сейчас запах мужчины, которого по необъяснимому недоразумению столько растраченных попусту лет упрямо называла «бывшим», вспыхиваю от восторга, ощутив движение его пальцев у себя между ног, умоляю поторопиться и застываю парализованная не укладывающейся в голове мыслью: «Неужели мы на самом деле так долго не были вместе?!» Из моего восхитительного «сейчас» невозможно поверить, что мы могли годами находиться рядом, говорить на отвлеченные темы, сводить друг друга с ума извечными словесными пикировками, равнодушно и подолгу смотреть глаза в глаза, видеть произносящие дежурные глупости губы и не сгорать от желания заставить их замолчать упоительно сладким поцелуем. Когда полчаса назад, сидя с ним за одним столом, я почувствовала сперва робкое прикосновение его пальцев к своей ладони, а затем всё более и более уверенное пожатие, у меня не возникло и тени сомнения в том, чем окончится этот вечер. После возвращения с Урала между нами нарастало чувственное напряжение, которое расцвело пышным цветом еще на богопротивной ферме, когда оба мы были ее пленниками. Неслучившийся отъезд семьи «навсегда и в никуда» сильнее, чем мы могли представить, потряс нас с Жаном и до смерти напугал катастрофической необратимостью неизбежного расставания. Мы еще вяло переругивались, но исключительно по инерции. Обменивались ничего не значащими фразами, бросали друг на друга растерянные, недоверчивые взгляды и тут же смущенно, как две девицы на выданье, отводили глаза и замолкали. Ежеминутное воркование новоявленной семейки Анны и Влада подпитывало всевозрастающее томление, по-юношески пылкое и с грехом пополам скрываемое. Эта семейка была так бессовестно откровенно счастлива, что никак нельзя было не поддаться волшебству витающего в помещениях старого здания романтического флера. Непроизнесенный вслух вопрос «А что, если…?» застывал на губах, вспыхивал в глазах легко читаемым блеском, а сам воздух вокруг нас, казалось, густел и искрился от невысказанного желания. Тем не менее, с несвойственной мне бабьей осторожностью я уступила мужчине право решать, каким будет собственное будущее, и Жан не замедлил провести разведку боем, с барского плеча «осчастливив» моего сына неблагозвучным отчеством Жанович. Как сумела правдоподобно, я отыграла подобающее ситуации возмущение и затаилась в ожидании следующего шага. Стараясь не думать о том, к какой катастрофе могут привести нас с Жаном несанкционированные заигрывания с судьбой, я подыграла ему, намеренно задержавшись в дедовом «общежитии», хотя всем своим существом стремилась оказаться дома — всё равно в каком: в собственном ли особняке, из которого хранители, угрожая невыдачей новой легенды, заставили меня переехать, или в снятой нами с Сережей квартире — светлой, красиво обставленной и, самое главное, без докучливых лишних жильцов! Разумеется, Жан не мог не оценить принесенную мной жертву. С деликатной галантностью, которую он, как мне думалось, похоронил еще в позапрошлом веке вместе с последней аристократической легендой, Жан поднял забрало и наконец-то шагнул мне навстречу. Ощущая покалывание в области солнечного сплетения от одного только воспоминания о поистине эпохальном соприкосновении наших пальцев, невольно я вздрагиваю, а Жан, будто почувствовав мою потребность в его близости, в то же мгновение накрывает мои губы своими и входит в меня резким толчком. Я охаю, раскрываюсь ему навстречу и — губы в губы — беззвучно благодарю за пронесенную сквозь года память о моих вкусах и пристрастиях.              Мы продолжаем начатый в дедовой гостиной танец — льнем друг к другу, распаленные, изгибаем тела, вдыхаем еще час назад запретные, путающие мысли мускусные ароматы волос и кожи, жадно вбираем в себя, не можем насытиться, трогаем, ласкаем, как обезумевшие, впиваемся в податливую вожделенную плоть зубами, всей пятерней оставляем на плечах кроваво-алые полосы и тут же зализываем, зацеловываем мгновенно затягивающиеся ранки и царапинки — физические доказательства после стольких лет всё еще живой нечеловечески яркой страсти. Счастливая, я не сдерживаю слетающие с губ стоны, вскрикиваю, смеюсь в голос, а Жан, полностью поглощенный мной и творящейся между нами магией, даже не думает отчитывать меня или призывать к тишине. Наплевав на покой домочадцев, беспечно и самозабвенно он раскачивает свою старую и скрипучую односпальную кровать, и неосознанно я задумываюсь о том, а знавало ли его одинокое ложе других женщин? Ответ напрашивается сам собой: каждому, кто хоть немного знал Жана, было отлично известно, что свои похождения пестующий свободу донжуан предпочитал не выносить за больничные стены. Без сомнений я узнала бы, если бы он, попав под чары очередной готовой на всё медсестрички, настолько потерял голову от страсти, что решился впустить ее в святая святых — свое неприкосновенное холостяцкое убежище. А наши домашние «доброжелатели» не упустили бы шанса «порадовать» меня столь грандиозной новостью. Сами собой из недр памяти всплывают волнующе неуместные воспоминания о том, как после моего вызволения из плена хранителей мы с Сережей-таки лишили невостребованную кровать Жана затянувшейся невинности. С отрезвляющим сожалением я понимаю, что всё еще болезненно скучаю по отцу своего ребенка, и в тот же момент меня захлестывает волна острого, кружащего голову наслаждения. До боли в пальцах я цепляюсь за плечи Жана, как будто всерьез боюсь, что та же волна отбросит меня, унесет прочь — безвозвратно далеко, до крови прикусываю губу, полностью сосредотачиваюсь на нарастающих во всем теле ощущениях нечеловеческой легкости, на несколько благословенных мгновений утрачиваю связи с реальностью и, так и не разжав пальцы, в такт поскрипыванию кровати и жаркому учащенному дыханию над своим ухом, невесомая и счастливая, я воспаряю вверх, высоко-высоко, выше труб, выше крыш, выше вышек сотовой связи, на ветру, в небесах рею победным знаменем — точь-в-точь как пел мне когда-то мой непутевый и безалаберный трубадур.              Блаженное послевкусие от второго за полчаса превосходного оргазма длится до обидного недолго.              — Я люблю тебя, Оленька, — с тяжелой артиллерии начинает атаку Жан, кончив сразу после меня и не дав нам возможности прийти в себя или хотя бы отдышаться. Со стоном я выскальзываю из-под него и, не тратя времени на одевание, подхожу к окну, раздергиваю шторы и, распахнув форточку, жадно глотаю ртом свежий после дождя вечерний смоленский воздух. Спиной чувствую на себе тяжелый, пристальный взгляд и с легкой грустью сознаю, что, даже если я захочу, на сей раз магнетическая сила его серых глаз на меня не подействует.              Как часто, на моей памяти, после пережитых нами восхитительных минут блаженства Жан отыгрывал назад, без жалости руша вновь и вновь упрямо отстраиваемые мной песочные замки, и вот теперь эта неблаговидная роль достанется мне.              — Надо отдать тебе должное, трахаешь ты всегда с душой и на совесть! — намеренно опошляя испытанное наслаждение, говорю я и удивляюсь тому, как равнодушно звучит мой собственный голос. Как будто всё, чего я когда-либо хотела от него — «потрахаться» и разбежаться. — Сережа старателен и усерден, но, бывает, сходит с дистанции, не достигнув финиша, если ты понимаешь нехитрый эвфемизм. А вот у тебя по этой части настоящий талант. Тысячи осчастливленных тобой медицинских и около медицинских работниц не дадут соврать!              — Ооооля, — не скрывая неудовольствия, тянет Жан мое имя. — Никаких тысяч, ты преувеличиваешь мои скромные возможности. И цинизм тебе не к лицу. Брось, мы оба знаем, какая ты на самом деле. Пожалуйста, еще немного побудь со мной настоящей. Любящей и любимой. Разве тебе самой не опостылели игры в вечных врагов?! Оленька…              Последнее слово, приблизившись, он горячо шепчет мне в волосы — едва слышно, с явственно читаемой, сводящей меня с ума надеждой. Я понимаю его — он так долго, не один десяток лет ждал и хотел этого разговора; грешным делом, я и сама бессонными вампирскими ночами нет-нет да и предавалась по-девичьи наивным грезам о шансе на сближение с единственным и неповторимым мужчиной всей моей жизни. Тем сложнее сейчас, когда сама судьба преподносит мне его — влюбленного и всерьез жаждущего продолжения, отыскать в себе силы и мужество на произнесение твердого и категоричного «нет».              Вот если бы Жан начал не с предсказуемого «люблю», если бы по собственной инициативе предложил что-то конструктивное, в конце концов соврал, что переосмыслил хотя бы пару моментов из нашего прошлого, быть может, я могла бы позволить себе задуматься о том, а не совершаю ли роковую ошибку, отвергая саму возможность нашего совместного будущего.              — Жан, я знаю, что для тебя сказать «люблю» не просто большой шаг, ты буквально переступил через все свои страхи и застарелые комплексы, — говорю я, непроизвольно смягчая голос. Я знаю, что мои слова причинят боль, но вовсе не желаю ему страданий. — Прости меня. Я слишком большая девочка, чтобы лужицей растечься у твоих ног после признания в любви. Ни для одного из нас не секрет, что для расставания в нашем прошлом было предостаточно поводов. И то, что я сейчас скажу, вряд ли тебя удивит. Жан, родной мой, ничего не изменилось. Ты и я прежние. Только хорошенько побитые жизнью. Ты же не веришь всерьез, что словом «люблю» можно менять реальность, как тебе вздумается? Это не волшебное слово и не пароль к счастливому будущему. Повторяю, ни ты, ни я не изменились.              С осторожной нежностью он разворачивает меня к себе и с вымученной улыбкой качает головой.              — Я не собираюсь тебе изменять, если ты об этом, — произносит он, а с наших губ синхронно слетают чуть нервные смешки. Действительно, думать о Жане в отрыве от вереницы влюбленных в него сестричек, выглядит странной и непосильной задачей. Но я готова поверить, что он верит в то, что говорит правду.              — Ну, конечно же, я не только об этом, — чуть отстранившись, отвечаю я и почти не кривлю душой. Сейчас в моей жизни только один приоритет — безопасность и благополучие Тео, а похождения бывшего мужа если и волнуют меня, то ничтожную малость. С ревностью я покончила так давно и успешно, что практически перестала замечать ее отголоски, которые изредка, как атавизм, еще проблескивают где-то на самой периферии сознания. — В наших с тобой отношениях нет недосказанности. Всё прозрачно, кристально ясно. Не будь у меня Тео, я бы попробовала еще разок, а, может статься, и не один. Просто потому, что мне нравится с тобой пробовать. Нравится быть вместе, заниматься любовью, разговаривать, мило дурачиться, смеяться. Когда мы вместе, я много смеюсь, для тебя это не секрет. Я смеюсь, потому что с тобой я счастлива. Было время, когда мне верилось, что этого более чем достаточно, чтобы быть парой. Но нет, родной мой. Нет. Ты же сам знаешь, как скоро между нами случится первая ссора. Ты сбежишь от меня на работу. Я сделаюсь сукой, которую ты ненавидишь. Ты спрячешься под юбкой очередной бабенки. Я почувствую себя оскорбленной и брошенной. Жан, мы с тобой не разрешили ни одного конфликта. Ни единого! И, нет, говорить о том, как сильно я тебя бешу тем-то и тем-то, не равняется конструктивному диалогу. Я, правда, ценю тебя и те моменты близости, которые между нами бывают, но…              — Ты целый год прожила с чертовым наркоманом! Оля! — Жан не дает мне договорить и демонстративно кривится, произнося имя своего, еще пару дней назад счастливого соперника. — Твой ненаглядный Сереженька в твое отсутствие не гнушался совокупляться с обдолбанными девицами прямо в твоей кровати. Но его ты простила и приняла с распростертыми объятиями. Оля, где твоя хваленая логика?!              — Жан, ты сам подвел нас к еще одной причине, по которой мы не можем быть вместе, — говорю я и даже не пытаюсь замаскировать прозвучавшее в голосе злорадство. — Вовсе не целый год я прожила с «чертовым наркоманом». Тебе лучше, чем кому бы то ни было, известно, где и как я потеряла четыре месяца жизни. Когда ты «навещал меня», беременную и умоляющую тебя о помощи, отчего-то я не заметила ни единого проявления твоей «хваленой» любви. Где она была тогда, Жан? Или любовь проявляется только в благоприятные моменты? Если же что-то опять случится, то гори оно огнем, Жан? Оленька, дорогая, вытаскивай себя сама?              — Оля, я вытащил тебя из клетки! Выкупил, как ты и просила! Чтó ты еще от меня хочешь?! У меня нет машины времени, чтобы вернуться в прошлое и сделать это раньше! — предсказуемо взрывается Жан, выпускает мои плечи, делает несколько шагов в сторону двери, вспоминает, что не одет, и, сорвав со спинки стула халат, лихорадочными движениями пытается вставить руку в рукав. На пятой попытке, не выдержав, он от души швыряет халат обратно на стул и возвращается ко мне. — Оля, я каждый день думал о том, как вернуть тебе свободу. Я боялся сделать хуже. Как ты не понимаешь?! Неужели ты всерьез веришь, что я дал бы тебя казнить?!              На мгновение я замираю, не впервые всерьез задумавшись над его вопросом. И как бы мне ни хотелось дать отрицательный ответ, я поклялась себе оставаться честной — как с ним, так и с самой собой.              — Ты позволил запереть меня в клетке, как бешеное животное. Меня било током. Меня называли шмарой, а моего сына — выродком. Мне было страшно. Было нечем дышать. Я ждала смерти — так или иначе, неминуемой смерти. В родах или после рождения ребенка… Ты сам задал мне этот вопрос. Никто не тянул тебя за язык. Да, Жан. Я отчаялась и поверила в то, что не выберусь на свободу. Вспомни, как ты приходил ко мне. Как откровенно мечтал поскорее уйти. Мечтал, не скрываясь. Ты не считал нужным утешить меня, подбодрить, хотя бы один раз сказать, что ты на моей стороне. Что вы по-прежнему моя семья. Вы все отвернулись от меня. Все. Кроме Сережи.              — Вот так ты думаешь, да? — с нескрываемой обидой переспрашивает Жан. И хотя я уверена, что с моих губ не слетело ни одного откровения, но он смотрит на меня так, будто впервые видит. Искренне мне хочется ему возразить, сказать, что утрирую, перегнула палку, но всю мою жалость как рукой снимает, стóит вспомнить сопровождающий визиты Жана равнодушный окрик: «Я выхожу!» К нашему общему сожалению, память не стирается даже по самому страстному желанию. Я помню каждую минуту своего заточения, не забыла отчаяние, которое испытывала всякий раз, как за Жаном захлопывалась тяжелая железная дверь. В замке́ проворачивался ключ, а я до крови кусала губы, чтобы сдержать душащие от безысходности слезы и рвущийся из глубины души вскрик-мольбу: «Жан, пожалуйста! Не бросай меня здесь одну!» Как могла, до последнего я поддерживала образ сильного, равнодушного к лишениям сверхсущества, пока Жан не бросил меня, а беременность вместе с вампирскими силами не лишила остатков поруганной, но до последних дней заключения необъяснимо живой надежды.              — Там, отрезанная от жизни, лишенная солнца, неба, воздуха, я поняла, что не смогу на тебя положиться. Поняла с удивлением. После месяцев метаний и отрицания реальности. Я верила, что мы с тобой заодно. Ты и я. Чтó бы ни случилось. Как бы я ни оступилась. Я верила, как в аксиому, что ты будешь на моей стороне. Не бросишь. Придешь мне на помощь, как приходил всегда. Но ты спокойно и хладнокровно ждал моей смерти. Равнодушный к терзающей меня боли, к пожирающей мое сознание ярости. Я бросалась на решетку под напряжением, отдавая себе отчет в том, что однажды после удара током не поднимусь на ноги. А однажды ты просто не явился. Я не знаю, по своей воле или после запрета хранителей, для меня это не имеет никакого значения. Ты бросил меня совсем одну. Ты знал, что я снова становлюсь человеком, но просто перестал приходить ко мне. И это развязало им руки. С твоего потворства из клетки забрали все вещи. Оставили мне только кровать. У меня ничего не осталось. И если бы за мной не пришел Сережа…              — Ты прекрасно знаешь, что вас поймали бы вместе с твоим Сережей. У него не было ни плана спасения, ни хоть какого-то понимания происходящего. Ты идеализируешь не того парня, — жестко, скандируя слова, перебивает меня Жан, смотрит с нескрываемой горечью, как будто это я, а не он, ради собственного спокойствия позволила на несколько месяцев упрятать своего возлюбленного в каменный мешок без прогулок и минимальных человеческих удобств.              — А у тебя он был, Жан? Этот хваленый план? Позволь угадать. Плыть по течению, пока не пробьет час казни? — выпаливаю я, и он отшатывается, как если бы я ударила его или вздумала плеваться ядом. Непроизвольно я делаю шаг вперед, не давая ему отступить, и продолжаю с прежним напором. — Мне интересно, ты явился бы проводить меня в последний путь? Или, как водится, пожалел свою многострадальную психику и прикрылся срочной операцией или дежурством? Как ты всегда уходил от выяснений отношений. Магическое заклинание: «Я на дежурство!», «У меня операция», и проблемы исчезают по мановению руки. Я сильно удивлю тебя, если скажу, что это так не работает?              Я вижу, как ранят его мои слова, но распаленная невыносимыми воспоминаниями о пережитых в плену у хранителей кошмарных месяцах не нахожу в себе сил заставить себя замолчать.              — Ты же понимаешь, что я не мог, как он, послать всё к чертям и заявиться к хранителям с пистолетом? — задает Жан вопрос, услышав который, я не удерживаюсь от саркастической гримасы.              — О, нет, Жан. Я не понимаю, как ты мог этого не сделать.              — Ради тебя я мог спалить дом и перебить всех до единого хранителей. Но чтó бы это дало?! Оля, бога ради, хотя бы на минуту задумайся! Ты была беременна, нам нужно было думать о будущем. Тебе и ребенку понадобились бы легенды. Я должен был остаться в живых, чтобы принять у тебя роды. Поверь мне, я лег бы под топор вместо тебя, но не дал им…              — Жан, это слова, — категорично возражаю я и отталкиваю от себя его руки. — Хотя даже их ты для меня тогда пожалел. От тебя я не услышала ни слова утешения и поддержки. Но! Можно говорить всё, что угодно. Вот только Сережа совершил поступок, когда спустился за мной в подвал, не имея ни малейшего представления, чтó его ждет. А ты сейчас просто рассказываешь мне сказки. Безусловно, я благодарна вам с дедом за то, что вы меня выкупили у хранителей. Но, прости, это не про план и не про подвиг. Тебе просто повезло, хороший мой. А сейчас побудь хотя бы одну минуту честен с самим собой. Беременность — крайне ненадежный повод для отсрочки смертной казни. Тебе как врачу с двухсотлетним стажем это должно быть отлично известно. Чтó бы ты сделал, если бы я не доносила ребенка? Какой план у тебя был припасен на этот случай? Или ты не думал о таком развитии событий?              Вместо ответа неожиданно для нас обоих Жан сгребает меня в охапку и, подавив вялое сопротивление, прижимается лбом к моему лбу. Замерев в его руках, минуту я шумно дышу носом, еще мгновение сомневаюсь, а потом крепко обнимаю его за талию. Больше не жду от него объяснений, ничего не хочу выяснять — для меня его жест исчерпывающий, более чем красноречивый, но Жан собирается с силами и начинает говорить, сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, глотая слова и не разжимая рук.              — Оля, твое благополучие — мой главный жизненный приоритет. Так сложилось еще до нашей памятной кровавой ванны. Когда тебя забрали хранители, у меня на самом деле была мысль поменяться с тобой местами. Тогда дедуля осадил меня одной фразой. Умерев, я никак не смог бы тебе помочь. Никто из нас понятия не имел, каким будет твой ребенок. Как и когда он родится. Тебе нужен был не столько защитник, сколько врач. С холодной головой и готовый к любому развитию событий. Поверь, меня сводило с ума то, что с тобой сделали! Ты права, всякий раз, спускаясь к тебе в подвал, заходя в эту чертову клетку, я считал минуты, чтобы поскорее сбежать. Но только потому, что не мог видеть тебя в этих условиях. Свобода — неотъемлемая часть твоей сущности. Ты выглядела райской птичкой с подрезанными крыльями! Это было неправильно. Несправедливо. Больно. Страшно. Нельзя было отдавать им тебя. С самого начала нужно было показать зубы, нашу силу, чтобы они боялись. Чтобы никто и помыслить не мог к тебе прикоснуться. И я виноват перед тобой, так виноват! Оленька, я не умею признавать ошибки. Я боялся и подумать, чтó будет, если ты не доносишь ребенка. А еще я ревновал тебя к Сереже. Был одержим ревностью. Видел, что ты не играешь, и буквально умирал всякий раз, как ты спрашивала меня о нем. Меня убивало, что даже убогий наркоша выглядит в твоих глазах достойнее меня.              — Жан. Жан… Жан! — Вскинув руки вверх, я запускаю пальцы в его волосы и заставляю сосредоточиться на моем лице. — Пожалуйста, будь честен с самим собой. Разве нашему счастью мешал Сережа?              — Оленька, мы ведь оба ждали этого момента, — с надрывом произносит он, а я качаю головой и, чтобы хоть немного снизить градус отчаянной серьезности, нежно улыбаюсь ему и понижаю голос почти до шепота.              — Знаю, ждали, — говорю я и вновь отрицательно качаю головой, когда он с надеждой вскидывает на меня взгляд. — Дело не в Сереже. И даже не в тебе. Сейчас просто не тот момент. Но у нас впереди целая вечность, Жан. Ты по-прежнему мужчина всей моей жизни. А я, надеюсь, всё так же твоя единственная любовь.              Печально усмехнувшись, он опускает руки и коротко кивает, показывая, что понял, к чему я веду.              — Ты боишься, что я буду плохим отцом? — спрашивает Жан, а я понятия не имею, как ему ответить. Не потому, что боюсь обидеть, а потому что собственное материнство научило меня вовсе не тому, чего я ожидала. Меня так страшили роды, в которых только ленивый не пообещал мне умереть, что я почти не задумывалась, а что будет потом, когда — и я так боялась произносить вслух союз «если»! — мой малыш появится на свет. Я не видела себя матерью, не представляла, как буду относиться к ребенку, чтó почувствую, взяв его на руки. Мне была отвратительна человеческая физиология, в которую, как котенка за шкирку, окунула меня нежданная беременность. Будучи беременной, я чувствовала себя так, как будто меня пинками выселили из просторного прекрасного замка и на долгие месяцы заточили в подземелье без окон и возможности выйти на свежий воздух. Ничего не изменилось даже тогда, когда я физически выбралась из подвала хранителей, собственное тело продолжало подводить меня, меняться с сюрреалистической, непостижимой для меня скоростью. А вместе с животом рос страх никогда не вернуться обратно в мой белокаменный «за́мок». Чужими руками, но я убила и чуть не потеряла Сережу из-за отказа семьи обратить меня, как я всегда привыкла решать проблемы — здесь и сейчас. Я жаждала снова стать вампиром, с ужасом предвкушала момент рождения сына и почти не задумывалась о главном, каким он будет и сумею ли я полюбить его, безжалостно отобравшего у меня вожделенную вечность? Однако наш с Сережей уникальный младенец удивил нас всех, а кое-кого и до чертиков напугал, еще пребывая в материнской утробе. Мой маленький защитник оберегал меня и до, и после своего рождения, даже от неадекватных реакций собственного отца. Но, к сожалению, синеглазое чудо оказалось не всесильным и, как ни старалось, не сумело отвести от нас беду. Когда вместе с Жаном, явившимся на мой зов, в квартиру ворвались уральские вампиры, я опытным путем выяснила, что бояться мне следовало вовсе не родов.              Перед глазами вспыхивают и гаснут сцены теперь уже уральского плена, и я вздрагиваю, вспоминая, как в первый раз из моих рук вырывают крошечного, тогда еще безымянного Тео, как мое обессиленное, изнуренное тяжелыми родами и долгой поездкой тело играючи обрушивают на стол, как неумолимо сильная рука вдавливает мою голову в холодную и жесткую столешницу, а я настолько по-человечески испугана творящимся безумием, что даже не сопротивляюсь, застываю и молча жду как будто напророченной мне в самом начале беременности казни. Если бы не сверхспособность моего поистине волшебного ребенка, я распрощалась бы с жизнью, едва ступив на территорию фермы. Не случилось бы ни фантасмагоричной охоты, ни моих мытарств в тщетных попытках вернуть себе сына от одного равнодушного к моим мольбам уральского вампира к другому. Я вспоминаю, на что была готова пойти ради возможности прижать к себе хрупкое тельце моего мальчика, и морщусь от тошнотворного и постыдного воспоминания о жадных, мерзко причмокивающих губах на моей груди и острой боли от впившихся в нежную плоть клыков, и, словно взаправду, слышу оскорбительный, издевательский смех всклокоченного существа, похожего на карнавального ряженого, о котором не могу думать без приставки «недо»: недомужчина, недочеловек, недовампир. Вспоминаю сальные взгляды нелепого извращенца, бесстыдно бегающие по моему телу; хищные глаза его изуродованной сестрицы; безучастные, как будто смотрящие сквозь меня взгляды остальных членов уральской кодлы, до кого я смогла добраться. Вспоминаю хлесткую, болезненную пощечину, которой безо всякого к тому повода наградила меня мнящая себя госпожой блондинистая вампирша, и стекающие по руке струйки крови, когда она же с противоестественным наслаждением сдавливала мою ладонь с зажатыми осколками от разбившейся бутылочки Тео. Вспоминаю, как вынужденно прибегла к эмоциональному шантажу, чтобы убедить перепуганного отца моего ребенка вогнать мне в живот по самую рукоятку остро заточенные ножницы. Страстно, но безуспешно хочу забыть поглотившее меня разочарование, когда, вновь с помощью Жана обманув смерть, я поняла, что инициация не состоялась, и мне вновь придется унизительным стуком проситься в туалет у охраняющих меня холуев Бориса, давиться отвратительно невкусной человеческой едой, а самое главное — я не смогу ни защитить своего сына, ни вернуться вместе с ним и Сережей домой.              И ведь всего этого гнусного, нескончаемого аттракциона боли, унижений и обманутых надежд можно было легко избежать. Деду всего-то нужно было отставить эмоции и хорошенько задуматься о том, как скажется на его семье помощь старательно отыгрывающей роль невинной девчушки пришлой девяностолетней вампирше.              — Если бы вы послушали меня и не стали принимать в семью эту уральскую беженку… — эмоционально проговариваю я и тут же сожалею о сказанном. Лицо Жана каменеет, и я понимаю, что в вопросе Милы мы никогда не придем к общему знаменателю, но всё же предпринимаю попытку донести до него свою точку зрения. — Ты говорил, что до обращения у тебя были дети. Трое сыновей. Рассказывал, что по современным меркам считался бы плохим, не вовлеченным родителем. Я помню всё, что ты говорил, но ты зря комплексуешь. Вряд ли твой опыт может как-то сравниться с моим, но попробуй представить, что у тебя рождается не просто ребенок, а обремененный волшебным даром, за обладание которым могут вестись настоящие войны. С первого его крика ты понимаешь, что бессилен защитить его. Понимаешь, что в любой момент его могут вырвать из твоих рук. И что ему, еще не познавшему, что такое жизнь, придется оберегать тебя.              — Оля, прости, я сглупил и притащил за собой хвост… — прерывает меня Жан, хочет взять за руки, но я отрицательно трясу головой, и он покорно и смущенно замолкает.              — Мой сын с самого рождения стал загадочным и желанным артефактом для наших врагов. Врагов, которых «притащил за собой» не ты, а ваша любимица Мила. Знала, что ее ищут, знала, зачем ее ищут, и всё равно втерлась к вам в доверие. Когда я попала на ферму, меня заперли на чердаке… Ирония! Променяла темный подвал на ровно такой же чердак! И там у меня было достаточно времени, чтобы обдумать всё, что со мной случилось. Я могла бы винить тебя, Жан. А какое-то время очень хотела тебя винить. Но ты был лишь пешкой. Такой же, как я. Принимали решение дед и Мила. А еще Борис и его свита. Защищая меня, ты лишился зрения, а я — моей долгожданной свободы, которой так и не успела насладиться. А заговорила я об этом, чтобы объяснить тебе… я не боюсь, что ты будешь плохим отцом моему сыну. И дело совсем не в том, что у него есть родной отец. Пока ты сам не набьешь свои собственные шишки в конкретно этом случае, ты ни черта про себя не поймешь. Если хочешь, можешь задать вопрос, чему меня научило материнство.              — Терпению? — предсказуемо и ошибочно предполагает Жан, и я лишь улыбаюсь его словам.              — Смирению. Вновь и вновь меня, как нашкодившего щенка, тыкали носом в мою слабость. Будучи человеком, я не могла защитить от вампиров ни себя, ни своего сына. Я еще пыталась дерзить. Мне мучительно хотелось вновь стать самой собой. Стать хозяйкой собственной жизни. Но они отобрали у меня Тео, чтобы передать его доктору на опыты. Я боялась, что кто-то из них причинит ему вред. Жан, как же я боялась… — замолчав, я опускаю глаза в пол и тут же вскидываю на Жана умоляющий взгляд. К моему великому облегчению, он считывает мое желание, накидывает халат, небрежно и торопливо затягивает пояс и, не проронив ни слова, выскальзывает из своей спальни. За время его недолгого отсутствия я успеваю надеть белье, натянуть чулки и даже набросить на плечи оставленную Жаном рубашку. Вернувшись, он аккуратно устанавливает на столе переносную колыбельку и подчеркнуто бережно достает хныкающего Тео, чтобы передать его мне.              — Анна весьма деликатно сказала, что наш план перебудить весь квартал провалился. Оба младенчика сладко спали. А вот дедуля намекнул, что есть такое замечательное изобретение, как кляп. И пообещал непременно его тебе подарить, — с нежностью прикоснувшись к волосикам моего сына, посмеиваясь, сообщает Жан. Но мне абсолютно плевать, кто и что обо мне говорит, всё, что меня волнует — обретенная после возвращения с фермы возможность обнимать Тео, когда и сколько я захочу. Напрасно я уговариваю себя выдохнуть и расслабиться. Ферма осталась в прошлом, но мысленно я всё еще там, натягиваю на себя арестантскую робу и от души проклинаю собственную безрассудную смелость, по вине которой никогда не смогу взять на руки сына. От нахлынувших болезненных воспоминаний у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю утро, которое чудом не поставило жирную точку в заключительной главе затянувшейся истории моей жизни. Мои соперники — самоуверенные и резвые — имели все шансы на победу. Я же после того, как мне позволили попрощаться с Жаном и напоследок прижать к себе Тео, уходила от них с четким осознанием, что не вернусь с охоты живой. Я исполнила свое последнее желание. А впереди ждала извращенная растянутая во времени казнь.              Перед началом охоты участников и охотников привезли в лес. С наслаждением полными легкими я вбирала в себя живительный воздух, как будто всерьез намереваясь вдоволь надышаться перед неминуемой смертью. В тот момент меня перестала волновать измена Сережи. Равнодушно я наблюдала за тем, как он милуется с сумасшедшей сестрой придурковатого недовампира Стефана. Мне было всё равно, притворяется Сережа или нет. Я знала, что на ферму он попал ради меня, и этого знания мне было достаточно. Я еще верила в него, в нас, в возможность втроем вернуться домой и стать той семьей, о которой мечтала, пока ждала рождения Тео. По-детски инфантильно я старалась не думать о будущем, призывала на помощь мою счастливую звезду и горячо твердила про себя слова молитвы Пресвятой Богородице «Sub tuum praesidium», которую в раннем детстве заставил меня заучить отец. Я не рассчитывала на победу, знала, что буду легкой добычей, но не представляла, насколько беспомощной, пока не рванулась вслед за молодой, тренированной «дичью» вверх по холму. Мое человеческое тело не было выносливым, оно, совсем недавно сотворившее новую жизнь, требовало покоя и нежного обращения. Изнеможденная уже на старте, я пыталась угадать в мельтешении одинаковых кустов и деревьев направление к финишу, но слабо представляла, где нахожусь и откуда пришла. Полностью дезориентированная я мечтала свернуться калачиком, заползти под ближайший куст и покорно ждать смерти. Мои мысли были до обидного человеческими, инстинкты слабыми, однако желание жить перевешивало потребность остановиться, чтобы отдышаться. Меня мучила жажда, я задыхалась, кровь стучала в висках, мерзкий липкий пот струился по спине, я вдыхала его резкий запах, который не могла ассоциировать с собой, и хотела одного — чтобы этот рукотворный земной ад поскорее закончился. Превозмогая боль и усталость, я смогла наступить на горло желаниям и нуждам своего человеческого организма. Усмирить его. Примириться с покалыванием в боку, шальной от бега и ужаса головой, мобилизовать силы и дать понять соперникам и охотникам, что со мной можно и должно считаться. С наигранным бесстрашием я поклялась себе, что не умру в отвратительном, перепачканном грязью и кровью оранжевом комбинезоне. Не на жизнь, а на смерть билась с каждым, кто вставал на моем пути. И тому была одна единственная причина — моему сыну нужна была мать, а следовательно, любой ценой я должна была выжить.              Я вспоминаю стеклянные, невидящие меня глаза Сережи. Вспоминаю, как прочитала в них страстное желание растерзать, досуха иссушить загнанную на охоте дичь. Вспоминаю овладевшую телом оторопь. Тело отказывалось поверить, что тот, кому я привыкла безоговорочно доверять, здесь и сейчас собирается меня убить. Вспоминаю, как тело будто парализовало. Оно устало. Оно смирилось со скорой смертью. Не рассчитывало на иной исход. Тело, но не сознание. Сознанием овладела склоняемая обывателями, анекдотичная «яжемать», для которой нет, не было и не могло быть ничего важнее ее ребенка. Я не помню, как выхватила из волос подаренную Борисом заколку-шпильку. Не помню, как втыкала ее в глаз Сережи. Память сохранила лишь хлещущие через край эмоции и готовность зубами и ногтями — слабыми и человеческими — разорвать любого, кто будет иметь глупость помешать мне добраться до моего сына.              Воспоминания причиняют физическую боль, бьют в голове набатом, не отпускают, заставляют внутренне подобраться, мышцы напрягаются, на лбу выступает холодный пот, сердце колотится, как при реальной опасности. Я до боли кусаю губы, тщетно пытаюсь успокоить дыхание, но вернуться в безопасное настоящее у меня получается только при помощи моего проголодавшегося маленького спасителя. Оголив грудь, с нежностью и умилением я наблюдаю, как пухлые розовые губки плотно обхватывают набухший и потемневший сосок.              — После смерти у тебя не должно было остаться молока, — комментирует Жан действия сладко причмокивающего у материнской груди Тео.              — Я и забеременеть не должна была, однако ж вот, — усмехаюсь я, осторожно поддерживая головку сына. Я и сама не верила, что после повторного обращения смогу кормить его грудью, однако «опция» сохранилась, более того, если человеческое молоко Тео было явно не по вкусу, трапезой из молока вампирского он откровенно наслаждался. — И, пожалуйста, Жан, не называй мою инициацию смертью. Это не смерть. Это вечная жизнь.              — Как скажешь, моя дорогая, — не вслушиваясь в мои возражения, без паузы откликается он, полностью сосредоточенный то ли на ребенке, то ли на сосуде, из которого тот вкушает свой ужин, и тут же поясняет свой интерес. — Надо попробовать предложить ему кровь. Он наполовину вампир. Логично, если мы попытаемся разнообразить его рацион.              — Экспериментатор! — со смехом ладонью я прикрываю от него личико Тео. — Бьюсь об заклад, эксперимент окажется удачным. Молодой человек уже выказывал пристрастие к кровавым пиршествам.              Замолчав, в гармонии и покое мы дожидаемся, пока мой сын не завершит первый ночной прием пищи, и, словно семейная пара со стажем, слаженными движениями меняем ему подгузник, переодеваем и укладываем малыша в колыбель.              — Он не всегда такой спокойный, — тихонько говорю я, поглаживая по животику засыпающего Тео. Встречаюсь с Жаном взглядами и с улыбкой качаю головой. — Да, ты хорош на подхвате, на пару часов, когда мы здесь, но это никак не дает нам понять, каким отцом ты стал бы двадцать четыре на семь. У этого, как сказал бы Сережа, совсем другой вайб.              — Другой коленкор, — машинально поправляет меня Жан и крепко сжимает мою ладонь в своей. — Когда вы здесь? Оля, ты сказала, что вы останетесь.              — Это было до того, как вы вернулись, а дед устроил душевный вампирский стриптиз на глазах у благодарной публики.              Помрачнев, Жан отходит от колыбели и устало плюхается в кресло. Мне искренне хочется вернуть разговору утраченную легкость, но не могу придумать ничего утешительного, ведь нам с Тео действительно придется уехать и, скорее всего, не просто из дома деда, но и из города.              — Москва или Питер? — глухим голосом спрашивает Жан, который слишком хорошо меня знает и не нуждается в лишних объяснениях.              — Еще не решила, — отвечаю я и, подойдя к креслу, опускаюсь перед Жаном на корточки. Он смотрит на меня долго и внимательно, а я не тороплю его, позволяя самостоятельно принять важное, кардинально меняющее жизнь решение.              — Уговорила. Я с вами, — наконец бурчит себе под нос он, и я чудом удерживаюсь на ногах от облегчения. На самом деле я ждала от него другого вердикта. Жан слишком привязан к этому дому, людям, городу, но я по-настоящему счастлива в кои-то веки оказаться для него важнее его привычек, уклада и выпестованного спокойствия.              — Я сказала, что мы не будем парой, — уточняю я, а он вскидывает руки вверх, показывая, что готов и к худшим моим причудам. Со смехом я обнимаю и утыкаюсь лицом в его колени. — Мне бы так хотелось остаться! Здесь, с тобой, запереть тебя и не выпускать из этой комнаты. Я была бы счастлива ничего не менять!              — Но ты права, нужно думать о сыне. Твоем и Сережином сыне. Я учусь называть его правильно, — слышу я голос Жана. Протянув руки, он поднимает меня и усаживает к себе на колени. — Черт его знает, чем обернутся дедовы откровения. Зная человеческую природу, можно предположить, что ничем хорошим.              — Ане с Владом тоже не мешало бы съехать. Раз они оставили девочку себе, нужно думать о ее будущем. И о собственной безопасности тоже, — спрятав лицо у него на груди, говорю я, и, к моему удовольствию, Жан не оспаривает мои слова. — Ты будешь для Тео самым лучшим и самым любимым дядей Жаном. А еще мы поменяем его свидетельство о рождении.              Я замираю, прислушиваясь к дыханию Жана, и благодарно обвиваю его шею руками, услышав короткий смешок и согласное: «Как скажешь».              — Но попробовать всё равно стоило? — спрашивает он и приподнимает мое лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза.              — Я бы расстроилась, если бы ты не попробовал, — заверяю я, и мы замолкаем. Сама не зная почему, обнимая Жана, я думаю о Сереже. Вернется ли он или навсегда осядет на ферме с новой возлюбленной, сможет ли отыскать нас с Тео, если захочет увидеть сына? Я не понимаю, заслуживает ли он прощения, смогу ли когда-либо доверять ему после случившегося в лесу? Это странно, но меня мало волнует сам факт его измены с другой женщиной. Быть может, привыкшая к похождениям своего бывшего мужа, да и временами сама не остававшаяся у него в долгу, я перестала видеть в физиологическом аспекте отношений с другим человеком предательство? Нет, я всё так же ценила верность партнера и честно старалась блюсти ее сама, но пережив первый шок и обиду от неверности Сережи, я с некоторым удивлением поняла, что готова не просто выслушать его объяснения, но и допускала возможность полного прощения. Особенно памятуя о моем изначальном и, увы, отвергнутом предложении Борису в обмен на инициацию. Я сама понятия не имела, где проходила та черта, за которую я не смогла бы заступить ради обретения сил и бессмертия вампира. По-настоящему непростительным стало пагубное пристрастие моего дерзкого рок-н-рольщика, на которое я закрывала глаза при жизни Сергея и которое чуть не стоило жизни мне самой, когда во время охоты, находясь под действием какого-то синтетического наркотика, вместо обещанной защиты он попытался меня убить. Если бы не подоспевший Жан, у меня не хватило бы сил для сопротивления. Тот, кто клялся мне в вечной любви, посвящал стихи и писал доводившие меня до слез песни, тот, кто однажды безоговорочно принял ради меня смерть, вот так запросто превратился в моего убийцу. Когда я вынудила Сережу остаться на ферме, выменяв его на мужчину Анны, я действовала на эмоциях, вложив в прощальные слова всю накопленную за дни уральского плена ярость. Я устала мириться со скотским отношением и, пройдя через долгожданную инициацию, с облегчением осознала, что мне больше не нужен защитник. Особенно такой, от которого меня саму пришлось защищать.              — О чем задумалась? — прерывает ход моих мыслей голос Жана, и я лихорадочно ищу ответ, который даже косвенно не был бы связан с Сережей. Пока я не готова назвать его бывшим — ни в слух, ни мысленно, отмечаю я и выпаливаю первое, что приходит мне в голову.              — О событиях этого года. Я думала о том, что Тео послан мне, с одной стороны, чтобы научить быть сильной, а с другой… Я начала говорить, что материнство научило меня смирению. Набитыми синяками и шишками мне пришлось понять, что я больше не главная в собственной жизни. Что мои желания и потребности более не стоят во главе угла. Мне пришлось смиряться с отношением ко мне уральских. Я готова была практически на всё, чтобы мне вернули моего Тео. Я умоляла, проглатывала обиды, терпела, заново открывала для себя все ипостаси понятия «смирение». Для меня был важен мой сын. Я и в охоту ввязалась не ради вечной жизни, а чтобы иметь возможность его защитить.              — Мне кажется, ты немного лукавишь, — говорит Жан и, наклонившись вперед, целует меня в кончик носа. — Бонус в виде вечной жизни и нестарения априори не мог не иметь для тебя значения. Хотя не спорю. С рождением Тео твои жизненные приоритеты и правда поменялись.              — Прости меня, Жан, — прошу я и мягко обхватываю его лицо ладонями. — Я тоже хочу попробовать еще раз. Дать нам с тобой этот чертов шанс. Но сейчас просто неподходящее время. Я не потяну вас обоих. Тебя и Тео. А ты сейчас не потянешь нас. Стóит тебе устроиться на работу, и всё изменится. Твои-то жизненные приоритеты не изменились. Сейчас ты скажешь, что я для тебя важнее всего в этой жизни. А завтра пропадешь в больнице и в череде сменяющих одна другую сестричек с чистой совестью забудешь о моем существовании. Сколько раз мы это проходили. И почему-то не учимся на своих ошибках.              — Не попробовав, ты не узнаешь, чему я на самом деле научился и как духовно вырос за последние тридцать лет, — придав лицу выражение загадочности, изрекает Жан и неожиданно для меня накрывает мои губы своими. Охнув, я отстраняюсь от него и потрясенно прикрываю лицо руками.              — Тридцать?! Ты посчитал? Так долго мы не пытались…              — Почти тридцать, — исправляется он и, притянув меня к себе, шутливо прикусывает мочку моего уха. — Вспомни, как мы отметили крах Союза.              — О да! — подхватываю я, вспоминая тесный гостиничный номер, полчища тараканов в обшарпанной ванной, непрофессиональный и неприветливый персонал, извечную духоту, грязное море, и как неприлично счастлива я была находиться именно там и именно с ним. — Ты обещал, что теперь-то уж мы посетим твою прекрасную Францию, а сам увез меня в убогую гостиницу в Анапе, переполненную полуголыми отдыхающими с вечно орущими и грязными детьми. Вместо Бордо и бордо меня ждали бордовые потные шеи и не выветриваемый запах горелого мяса.              — Ты любила и меня, и Анапу, запахи шашлыка, всех детей и каждого по отдельности, — словно прочитав мои мысли, откликается Жан, запускает пальцы в мои распущенные по плечам волосы, а я прикрываю глаза от удовольствия, когда его губы вновь, но уже с большим напором завладевают моими губами.              Я думаю о том, что мы обязательно попробуем еще раз, сколько бы ни прошло времени, кто бы ни пытался занять наши сердца в периоды разлуки. Я больше не вспоминаю ни Сережу, ни подвал хранителей, ни ненавистную ферму. Прежде чем полностью сосредоточиться на опускающихся вниз по моей шее губах Жана, я размышляю о том, в каком возрасте можно будет отвезти Тео в Анапу, с которой, в чем я никогда не признаюсь обнимающему меня мужчине, не сравнится никакое Бордо!              — Мы же будем повторять вновь и вновь? Да? — слышу я вторящий моим мыслям голос Жана. — Пока живы? Вампирскую бесконечность?              — О да! Это проще, чем разрешать проблемы, — шепотом, в короткие перерывы между поцелуями умудряюсь проговорить я и счастливо присоединяюсь к так любимому мной смеху мужчины всей моей жизни.              — Фи! Такой ерундой мы не занимаемся, — смеется Жан, а я вовремя спохватываюсь и не произношу готовые сорваться с губ, неуместные здесь и сейчас слова-признания в любви. Утром мы на самом деле расстанемся. У моего сына не будет отца ни с фамилией Дешамов, ни с фамилией Де Шамм, а вместо отчества Жанович Тео получит любящего и заботливого дядюшку Жана, который, я надеюсь, всегда будет рядом с нами. Ну а потом, чем черт не шутит, может статься, мой сын обретет отчима с французским происхождением. Ведь моему «вечному» бывшему совсем необязательно оставаться бывшим вечно?