Shame

На третий день поездки Самуэль и Мартин были уже как старые знакомые — делились едой, обсуждали последние новости, рассказывали друг другу анекдоты. Последнее порой заставляло молодого старейшину чувствовать себя не в своей тарелке — смех над чем-то грубым или не совсем пристойным вызывал у него чувство вины, но и ставить собеседника в неловкое положение каменным лицом ему тоже не хотелось. — Кстати, Мартин... — аккуратно перешёл Самуэль на тему, которая с того самого воскресенья всё не давала ему покоя. — А вот Вы когда-нибудь видели, чтобы человек очень резко менял своё поведение? Он сам тонет, кто-то протягивает ему руку, а он мало того, что не пытается вылезти на берег, так ещё и другого за собой в воду тащит. А потом вдруг передумывает, сожалеет и даже начинает плакать. Что такой человек думает на самом деле? Это настоящее чувство или просто временное помутнение? Извозчик невольно вспомнил собственного сына, который тайно воровал родительские сбережения, потому что стыдился признаться, что пристрастился к наркотикам. Когда они с женой стали догадываться, что с ним что-то происходит, тот поначалу реагировал агрессивно — предпочитал барахтаться в своих проблемах сам, хотя уже захлёбывался. — Когда ты в отчаянии, тяжело мыслить здраво, — немного помолчав, заключил он. — Страх может так застилать глаза, что и в том, кто хочет тебе помочь, будешь видеть врага. Вряд ли тот человек сделал так со зла, скорее всего, просто очень боялся остаться один. Может, подумал, что положение его такое безвыходное, что ему из этого никогда не выкарабкаться, вот и пытался хотя бы тепло человеческое почувствовать напоследок. А когда опомнился, испугался, что чуть не натворил. Как-никак, а всё же в слезах правда. «Как я и предполагал! — с облегчением выдохнул Самуэль, — Хильда не желала мне зла, она просто очень одинока». И всё же было кое-что, что всё ещё не давало ему покоя. — А если тот, кто пытался ему помочь... когда его потащили в воду... не сопротивлялся? Он просто испугался или в глубине души сам этого хотел?.. «Ох, так он про самого себя говорит», — догадался Мартин. — Ну, тут два пути. Либо этот человек сам изначально имел склонность к подобному, но сдерживался, а тут ему подвернулась удобная возможность. Но это вряд ли тот случай, да? — в голове у извозчика образ светлого старейшины просто не вязался со скрытым желанием попробовать какие-то опасные и саморазрушительные вещи. — Не знаю, — честно ответил Самуэль, который пытался понять, как часто до знакомства с Хильдой его посещали фантазии подобного рода. — Тогда скорее всего второе, — продолжил извозчик, для которого его неуверенный ответ прозвучал скорее как «нет», чем «да». — Любовь. Когда так сильно сочувствуешь утопающему, что сам готов замараться, лишь бы его отогреть. Самуэль резко закашлялся. «Неужели со стороны всё настолько очевидно?» — ужаснулся он. «И когда я только успел проникнуться к Хильде такими чувствами? Где я ошибся? Я же просто хотел ей помочь, как пастырь! Неужели я настолько слаб и эгоистичен?» — Ну да, — пожал плечами Мартин, немного удивившись необычной реакции старейшины. — Если близкий человек попросит быть рядом, разве в такой момент будешь думать о себе? «Близкий человек? Так он имел в виду родственные чувства?! — лихорадочно соображал Самуэль. — Но мы с Хильдой не семья, то есть, она мне духовная сестра... нет, уже не сестра... будущая духовная сестра! Существует же четыре разных вида любви, почему я сразу подумал о романтической? А ведь и правда... почему?!» С такими тревожными мыслями юноша добрался до монастыря за три дня — обычно дорога занимала чуть больше, но Самуэль уж очень просил Мартина сделать последний рывок в вечерних сумерках. Ближе к полуночи старейшина и извозчик, которому тоже нужны были ночлег для себя и стойло для лошади, уже стояли у ворот. Юноша нерешительно постучал, вскоре в окошке показалась одна из послушниц. Увидев уставших путников, она тут же побежала сообщить старшим. Те, по-видимому, дали добро, потому что вернувшись, она без каких-либо расспросов впустила их внутрь и выделила им по гостевой комнате. Вскоре она занесла им немного каши и овощей, которые остались с ужина. Руки девушки чуть заметно дрожали, когда она ставила поднос на тумбочку в комнате Самуэля — необходимость взаимодействовать с незнакомым мужчиной её возраста вызывала у неё панику и липкий страх оступиться. Если бы Рут прямо сейчас спросили, чего именно она боится, она вряд ли смогла бы ответить что-то конкретное. Единственное, что можно было сказать наверняка, это то, что такая ситуация была для неё крайне непривычной. Настоятели монастыря и их жёны годились ей в родители, все же остальные были подругами её возраста. Сверстников противоположного пола она видела лишь по праздникам, и то издалека, ведь в такие дни ей хотелось проводить всё своё время с семьёй. Рут так опасалась совершить какую-то ошибку, за которую потом будет ещё долго стыдиться, что даже не смотрела гостю в глаза — от греха подальше. «Да что же тут происходит? — Самуэль заметил то, как Рут его боится, и пытался понять причину. — Если в монастырь так легко попасть постороннему человеку, то неужели и волк проник в стадо именно таким путём?..» Прежде чем приступить к еде, Самуэль произнёс про себя короткую молитву благодарности за хлеб насущный — и он, и другие верующие часто так делали, когда голод подгонял. Всё равно Бог исследует сердца — прочитать мысли верующего, особенно адресованные к Нему, для Него не проблема. Разумеется, молитва перед едой не отменяла долгую и проникновенную перед сном. Атмосфера монастыря — тишина, природа за окном, возвышенное расположение на горе — располагала к искреннему разговору. Самуэль вдруг почувствовал, что эта поездка не только поможет церкви очиститься от греха, но и укрепит его собственные отношения с Богом. На следующий день, когда в дверь постучала уже другая послушница, чтобы позвать гостей на завтрак, юноша уже не спал. Их провели в большую залитую солнцем столовую, Самуэль предложил Мартину сесть на свободные места за одним из круглых столов. За каждым сидело шесть-восемь человек, на них заранее уже была расставлена еда, чтобы во время завтрака все могли быть вместе, в том числе и те, кто работает на кухне. Девушки, а также супружеские пары настоятелей и их жён, весело смеялись, обсуждали планы на день, что-то рассказывали друг другу. Внутри монастыря извозчик был впервые и был приятно удивлён их радушным приёмом и приятной атмосферой, царившей вокруг — казалось, это была одна большая дружная семья. Самуэль невольно почувствовал гордость за свою церковь — слышать от тех, кто внутри, что они в самом лучшем месте на свете это одно, а чувствовать восхищение со стороны внешних наблюдателей это вдвойне приятно. Когда все заняли свои места, на небольшой помост вышел старейшина по имени Лукас — с ним Самуэль тоже виделся на ежегодной встрече. Все затихли, и мужчина начал молитву. Несмотря на то, что всегда рекомендовалось не устраивать долгие речи перед едой, ему явно было, что сказать, поэтому его обращение к Богу затянулось на добрых пять минут. В какой-то момент Самуэль почувствовал острое искушение приоткрыть глаза и посмотреть, как другие справляются с этим дразнящим и щекочущим нос запахом еды, но сдержался. Всё же рядом с ним сидел Мартин, а люди вне церкви имели обыкновение не закрывать глаза во время молитвы. И если между братьями и сёстрами царило негласное понимание: «если я заметил, что ты открыл глаза, то это потому, что я тоже подглядывал, сделаем вид, что ничего не произошло», то мирские легко могли их высмеять, ведь сами ничем не рисковали. Юноша не хотел упасть в грязь лицом перед тем, кто проявлял интерес к их церкви, поэтому молча прикусил губу и издал едва слышный вздох.