Shame

Имеет ли даже самый гнусный и мерзкий поступок право на прощение? Если жертва отказывается прощать, становится ли она сама грешником и злодеем? Хильду всегда учили, что прощать брата нужно до семидесяти семи раз, но она провалилась при первой же попытке.  — Привет, мам, — прошептала девушка, устало распластавшись на траве, прямо поверх могилы. Вполне возможно, что её тело в этот момент находилось ровно над скелетом Иеффы.  Она на мгновение зажмурила глаза, шумно вдыхая запах леса.  — Прости, что сегодня с пустыми руками. Не было сил ничего готовить. Искать тоже. Совсем. Почему до Дня Изобилия ещё столько ждать? Я устала...  За все эти долгие годы выживания в лесу Хильда не раз проклинала неуёмную потребность человеческого тела в пище. Бывали дни, когда у неё не было желания даже вставать с постели. Голод становился её злейшим мучителем, будто напоминая о том, что, как бы сильно она не отдалилась от душного общества Клеменции и норм, сковавших по рукам и ногам, настоящей клеткой продолжало быть её собственное тело.  Именно поэтому идея смерти казалась ей такой привлекательной. Раз и навсегда сбросить с себя надоевший груз ответственности — не за других — о них она уже давно перестала беспокоиться — а за саму себя. Избавиться от боли и страха в обмен на... что? Крохотные проблески радости от запаха цветов, журчания воды или вкуса ягод явно не стоили того, чтобы ради них продолжать влачить столь несчастное существование.  Даже жажда мести не могла разжечь в ней огонёк жизни. Точнее, она даже не смела разрешить себе думать о мести своему обидчику. Когда-то она желала извинений, и она их получила. Но не почувствовала ни удовлетворения, ни успокоения. Ничего, кроме липкого отвращения и презрения к человеку, который, заливаясь слезами раскаяния, молил о прощении у неё в коленях. Были ли они искренними? Вполне возможно. Но, даже так, Хильде этого было недостаточно.  Когда она стала требовать справедливого возмездия, её отлучили. Ведь наказывать того, кто уже страдает без меры от душевных мук и угрызений совести, было бы как раз верхом несправедливости. Брат совершил тяжкий грех, брат от всего сердца раскаялся и больше не грешил. Он действительно не приходил к ней снова после того, как на её письмо в верховный совет пришёл ответ и началось тайное разбирательство. Было ли ему действительно жаль или он просто потерял к ней интерес, как только флёр запретной тайны рассыпался?  Как бы то ни было, даже когда он просил прощения, он извинялся не столько за боль, которую он ей причинил, а за то, что он такой грешный и что его плоть так слаба, что он снова и снова поддаётся искушению. Так Хильда поняла, что она, похоже, была не единственной, а одной из многих несчастных дурочек. До этого её хоть немного утешало то, что она была для него кем-то особенным, раз такой духовный человек переступил через все законы морали, лишь бы быть с ней. Но после его извинений, в которых он лишь оплакивал появление нового постыдного пятна на своих белых одеждах, Хильда почувствовала себя очередной грязной тряпкой в его коллекции, о которую вытерли ноги и выбросили.  Ярость раздирала её изнутри, но, чем больше она пыталась добиться более серьёзного наказания, тем больше ранила саму себя. Когда она сказала, что никогда не простит его, её выгнали из монастыря за то, что она подрывает единство и сеет раздоры. Когда она потребовала отлучения того человека, её саму отлучили от церкви за то, что она восстала против решения, которое уже вынес назначенный Богом представитель — верховный совет. Когда она начала привселюдно поливать своего насильника грязью, а вместе с ним и тех, кто её судил, чтобы хотя бы уничтожить их репутацию, в её слова никто даже не стал вникать. Люди буквально затыкали уши, чтобы не заразиться отступническими речами. Жалость к заблудшей овечке сменилась брезгливостью к отступнице, а это чувство с годами мутировало в иррациональный страх перед сверхъестественным.  Хильда очень быстро поняла, что её обидчик слишком недосягаем для какой-либо мести. Этот противник был ей просто не по зубам. Разумеется, гнев никуда не делся, а лишь накапливался внутри, не находя выхода.  Несколько месяцев спустя после её отлучения, когда мать уже наложила на себя руки, а отец выгнал из дома, к ней в лес пришли двое старейшин, которые были отправлены самим верховным советом. Хильда тогда жила в шалаше, который сама наспех соорудила из веток и тряпок, что успела прихватить с собой. Впрочем, он был слишком крошечный, чтобы позвать туда гостей, поэтому они сели на поваленном дереве. Шестнадцатилетняя девушка всё ещё питала слабую надежду на то, что они окажут ей хотя бы какую-то помощь в строительстве дома, пусть даже из жалости. Однако, как оказалось, помощь их была исключительно духовной, поэтому она отвергла её за ненадобностью.  Ей предлагали вернуться, но она отказалась. Точнее, она выдвинула ответное условие — чтобы тот, кто с ней так поступил, пробыл отлучённым не меньше, чем она. Старейшины, разумеется, сказали, что в таком случае она не сможет восстановиться в церкви, пока не научится прощать. Они пытались объяснить ей, что обижаться это всё равно, что самой пить яд, ожидая, что отравится другой, что, упрямясь, она делает хуже лишь самой себе. Хильду даже не задели эти слова. В глубине души она понимала, что они говорят правильные и разумные вещи, однако, как бы она ни пыталась, то, что с ней произошло, нельзя было просто отпустить и пойти дальше.  Гораздо больше её взбесила их неуклюжая попытка её утешить, когда ей сказали, что Господь никогда не посылает испытания сверх сил. Молодая девушка искренне не понимала, чем она заслужила подобный способ обучения от любящего небесного Отца.  Позже она не раз мысленно возвращалась к этим словам. Неужели она изначально была настолько испорченной внутри, что такие жёсткие методы были единственным способом её воспитать? Или Бог сразу поставил на ней крест и отвернулся, поэтому и страдания её просто не заметил? Если так, то был ли вообще смысл пытаться противиться своей гнилой природе и её грешным порывам там, где даже сам Господь махнул рукой? Тогда разве сейчас стоит винить себя за то, что поступок, который она планирует совершить, слишком жесток? Глядя на небо, обрамлённое кронами деревьев, Хильда вдруг кое-что поняла.  — Мама, знаешь? Кажется, я наконец смогла отпустить обиду, — это внезапное осознание вызвало у неё невольную улыбку.  И действительно, в этот момент, думая о том, кто сломал ей жизнь, она не испытывала ни гнева, ни боли, просто спокойное принятие своей судьбы. Хильда даже нарочно попыталась мысленно окунуться в самые болезненные воспоминания прошлого, чтобы проверить свою реакцию, но не почувствовала ничего.  — Наверное, если бы старейшины узнали, сказали бы, что теперь я готова к возвращению, — хихикнула она. — Когда ты уходила, тебе тоже было так легко на душе? А я-то всё переживала, что ты страдала, а тебе, оказывается, было так хорошо…  Девушка перекатилась на бок и прижала ухо к земле, будто пытаясь услышать ответ из недр земли.  Впрочем, даже если бы сейчас её приняли с распростёртыми объятиями, посчитав, что теперь она снова достойна быть членом Божьего народа, ей это было бы уже не нужно. Ведь причина, по которой она смогла простить брата, заключалась в том, что она попрощалась с самой жизнью. Старейшины были правы — обижаться это всё равно, что решить отравлять себя изнутри в надежде, что другому станет совестно. И всё же, выбирать пить яд способны только те, кто ещё жив.