Shame

Письмо Эзры и на этот раз поражало своим размахом — пять больших листов, испещрённых мелким почерком с обеих сторон. Самуэлю часто даже было неловко, что его ответные послания и близко не дотягивают до такого уровня. Старейшина всегда поражался тому, насколько внимательным другом был Эзра — судя по тому, что помарки были крайне редкими гостями на его страницах, он тщательно взвешивал каждое слово, прежде чем что-то написать. «И как он только успевает поддерживать со своими друзьями такую глубокую связь?» — диву давался юноша, чьё восхищение смешивалось с лёгкой, доброй завистью продуктивности своего собеседника. Чего не знал Самуэль, так это то, что Эзра вовсе не страдал от необходимости отвечать на десятки писем от своих старых знакомых. Ведь, кроме Самуэля, у него не было других друзей, и своему единственному близкому человеку он уделял всё своё безраздельное внимание. Конечно, Эзра жил в монастыре и был окружён другими послушниками, однако его часто обходили стороной. Он не грешил и не отрекался от веры, но его идеи балансировали на тонкой грани между глубоким исследованием и отступнической ересью. Ему часто давали советы по поводу того, что, хоть он и занимается изучением мёртвых языков, эти знания следует использовать для лучшего понимания каноничных текстов, а не для праздного чтения мирской литературы того времени или, упаси Боже, апокрифов. Своих увлечений Эзра не скрывал, но всегда говорил, что делает это лишь для более точного установления исторического контекста эпохи, когда составлялись Священные Писания. Будь это кто-то другой, подобное сочли бы слишком слабым оправданием для столь нездоровых интересов, но Эзра не был кем попало. Хотя ему было запрещено рассказывать об этом кому-то ещё, именно он был автором большинства церковных трактатов и книг с толкованием Слова Бога. Тем не менее, так как в монастыре об этом никто не подозревал, братья не сближались с ним, потому что считали его духовно слабым. Можно сказать, это тоже было своеобразным проявлением любви. Если бы Эзра, в исследовательском пылу, высказал какую-то мысль, которая шла бы против основных учений церкви, во время дружеской беседы, все её участники оказались бы не в самом лучшем положении. Эзре пришлось бы доказывать, что он не отступник, а тем, кто его слушал — что они не соучастники в ереси. Перспектива доносить на брата никого не прельщала, но это было неизбежным, если кто-то становился свидетелем греха. Никто не хотел оказываться перед тяжёлым выбором — предать друга или веру, поэтому просто предпочитали не открывать этот ящик Пандоры. Самуэль же был слишком наивен и великодушен, чтобы подозревать кого-то из служителей монастыря в отступничестве. Конечно, как и все остальные, на мессах он регулярно слышал напоминания о важности правильного выбора друзей даже внутри общины, но он изначально не видел в Эзре плохую компанию. Его даже никто не пытался предостерегать на этот счёт, потому что и так было очевидно, насколько это бесполезно — Самуэль так верил в людей, что не стал бы относиться к кому-либо с опасением без должных доказательств. Впрочем, сам Эзра очень дорожил своим единственным другом и избегал всего, что могло бы поставить его в затруднительное положение. Это напоминало ходьбу по лезвию ножа — с одной стороны, он хотел поделиться с близким человеком тем, что занимало его мысли, с другой, боялся ненароком пошатнуть его веру. То, что он не был с Самуэлем предельно честен и скрывал от него свои самые смелые и радикальные идеи, тяготило его совесть, но он успокаивал себя, что это просто забота. Всё же, сколько бы вопросов ни было у Эзры к верховному совету, уходить из церкви он не собирался. В конце концов, религиозные движения, распространённые в других регионах королевства, были ещё более подвержены догматизму, помешаны на пустых ритуалах и склонны к жестокости. Да, церковь, к которой он принадлежал, была неидеальна, но другие были ещё хуже. Именно поэтому Эзра чувствовал ответственность за веру Самуэля. Разве имел он моральное право разрушать то, что сейчас в его друге цветёт и пылает, если ему нечего предложить ему взамен? «Иногда ложь это любовь, а неведение — высшее счастье», — рассуждал он, и поэтому в своих письмах старался затрагивать лишь те темы, которые не могли пошатнуть тот фундамент, на котором всё строилось. Вот и в этом своём письме Эзра рассказывал другу о своих недавних находках при сравнении оригиналов священных писаний с другими, светскими текстами той же эпохи. В частности, он поделился, что в последнее время он исследовал, как глагол, который с древнего языка последовательно переводится как «проявлять веру» в современных церковных трудах, использовался в других литературных произведениях того времени. Как он обнаружил, в старых философских трудах это слово чаще всего подразумевало не видимые для всех поступки, а личные взгляды конкретного человека, что-то, что принимается на веру без доказательств, из внутренней убеждённости в том, что это истинно, а не под влиянием кого-то извне. Конечно, отдельно взятый мыслитель мог вкладывать в это выражение собственное значение, однако при анализе разных источников, Эзра обнаружил одну и ту же тенденцию у многих писателей. Как он, однако, подмечал, в нерелигиозных текстах данное слово часто несло в себе негативные коннотации, поэтому бездумно переносить это значение на канонические книги также было бы слишком опрометчиво. И всё же такое видение наталкивало на размышления. «Если вера, — задавался вопросом Эзра, — это личное отношение человека к Богу, стоит ли излишне переживать о том, как наше поведение истолковывают другие?» Автор письма тут же делал оговорку, что он ни в коем разе не пытается подвергнуть сомнению официальный перевод церкви. Общепринятая трактовка была, без сомнения, основной, так как она согласовывалась с другими местами Писания, говорящими о том, что вера без дел — мертва. Эзра пояснял, что поступки, безусловно, необходимы, а результаты его исследований лишь подчёркивают важность того, чтобы они совершались из правильных побуждений. И всё же после этих слов Самуэль почувствовал, будто у него гора упала с плеч. Действительно, разве дела не являются следствием того, что уже живёт внутри? Люди могут ошибаться в своих суждениях, но Бог видит всё потаённое в сердце человека, его скрытые мотивы. Да, если бы кто-то увидел его следящим за братом, то непременно осудил бы, но, видит Бог, его намерения были чисты. Станет ли Господь винить его за то, что, пытаясь восстановить справедливость и спасти сестру по вере, он совершал поступки, которые в тот момент оставались непонятыми? После прочтения слов Эзры Самуэль уверовал, что нет, ведь, когда все проблемы, удерживавшие Хильду от возвращения в церковь, разрешатся, он и она смогут разъясниться перед всей общиной и устранить все недопонимания. «Не иначе, как сам Бог послал мне через Эзру наставление, чтобы я мог ещё лучше творить его волю», — со смесью облегчения и благоговения подумал он, перечитывая написанные скурпулёзным почерком строчки. В своём ответе Самуэль долго благодарил друга за своевременный совет и говорил, что мудрость свыше, которую открывал через него Господь, всегда укрепляла его веру. Молодой старейшина даже не догадывался, что сомнений у Эзры было несоизмеримо больше, чем он мог себе представить. Возможно, больше, чем у кого-либо ещё в этой церкви.