Shame

Хильда не спала всю ночь, боясь проспать утреннюю мессу — она начиналась рано, а путь до церкви от её дома был неблизкий. Ближе к рассвету она нашла в своём сундуке с одеждой ночнушку на бретельках, которую она обычно надевала в душные летние ночи. Она сидела на девушке мешковато, а сегодня ей хотелось выглядеть максимально провокационно, поэтому она завязала на талии грубую верёвку. Собравшаяся ткань тут же подчеркнула изгибы её фигуры, плотно обтягивая их, но намного более жутко выглядела её имитация пояса — удавка, охватывающая талию, и свисающие концы делали её похожей на висельницу. Чтобы не замёрзнуть в прохладные утренние часы, Хильда укуталась в просторный кардиган. Эту одежду она когда-то связала сама, из-за того, что у неё не было денег на то, чтобы купить много пряжи одного цвета, ей пришлось комбинировать из разных остатков, в итоге кофта получилась очень пёстрой. Туфли она надевать не стала, хоть они у неё и были, а отправилась в путь босиком. Подходя к дверям церкви, она почувствовала, как резко спёрло в груди, а дыхание вдруг стало прерывистым. Хильде понадобилось несколько минут, чтобы совладать с собой и, гордо выпрямив спину, ступить в храм. Её появление вызвало эффект разорвавшейся бомбы, казалось, никто не знал, как на это реагировать. Формального запрета на присутствие отлучённых на мессе не было, если они не устраивали беспорядки, но обычно люди начинали снова приходить в церковь лишь тогда, когда уже были в процессе возвращения в стадо. Хильда, однако, вовсе не производила впечатление раскаивающейся грешницы. Более того, она совсем не собиралась, как это обычно делали изгнанники, незаметно занять своё место на последней лавке и тихо дожидаться начала богослужения. — Марта, это правда ты? — пропела она нарочито весело. — Сколько лет, сколько зим! Девушка попыталась схватить свою бывшую подругу детства за руки в знак приветствия, та ловко увернулась, их попытки походили на какой-то причудливый вальс в самом центре зала. Впрочем, Хильде скоро стало скучно, ведь она уже заприметила на третьем ряду новую жертву. — Привет, малыш! — радостно поприветствовала она Леона — на этот раз почти искренне, ведь малыш и правда был славный, не то, что его мама. — Здравствуй, тётя Ведьма, — вежливо пожал протянутую ему руку мальчик. Старик Роберт, сидевший рядом, неодобрительно цокнул языком, от чего родителям ребёнка дружно захотелось провалиться под землю. Кажется, они уже предвкушали любящий совет, который они получат, как только закончится месса. Как бы весело ни было дразнить Изабеллу, что ещё с подростковых лет доставала Хильду своими бесконечными рекомендациями о скромном внешнем виде, третий ряд сегодня было как-то... мелко. Она прошла дальше и села впереди всех. Когда старейшина Даниэль поднялся к кафедре, Хильда будто провалилась в прошлое. Вот она, маленькая девочка, тоже сидит на первом ряду, тот же самый человек произносит торжественную речь перед всеми, кто собрался, чтобы поприсутствовать на её крещении. Только тогда старейшина был ещё совсем молодым, а его глаза светились от радости, когда он с тёплой улыбкой смотрел на виновницу торжества. Сейчас Даниэль выглядел намного старше, на лице уже виднелись первые морщинки, но он всё так же, как и в тот день, то и дело переводил свой взгляд на Хильду. Правда, теперь вместо доброго расположения в нём чувствовались лишь липкое отвращение и холодное презрение. «Интересно, он совсем разучился улыбаться или он просто больше никогда не улыбнётся именно мне?» — от этой мысли у девушки почему-то неприятно засвербело на душе. Даниэль начал мессу. Хотя он не называл имён, было ясно, что целью его выступления было увещевание общины от греха, подобного тому, что совершил Лотан. Старейшина проповедовал о вреде пьянства, его раскатистый голос гремел по всему залу, и все присутствующие, до которых уже несомненно дошли слухи об инциденте на реке, старались не смотреть на Лотана, но это лишь ещё больше увеличивало царящую в церкви неловкость. Хильда же, не стесняясь, повернулась всем своим корпусом назад, в сторону того места под стенкой, где, скукожившись, сидел Лотан, и начала сверлить его насмешливым взглядом. Через несколько минут люди стали шептаться, а сам мужчина чувствовал себя полностью раздавленным под гнётом всеобщего осуждения. То, как он старался с невозмутимым видом слушать мессу, пока сам обливался холодным потом, лишь ещё больше забавляло его дочь. Самуэля окутало нехорошее предчувствие — хотя на данный момент Хильда никак не нарушала общественный порядок, откуда он мог знать, что творится у неё в голове? Что-то в её манере держаться подсказывало ему, что простой игры в гляделки ей скоро станет мало. На всякий случай он пересел рядом с Хильдой, девушка лишь на мгновение удивлённо повела бровью, а затем продолжила обмениваться многозначительными взглядами со своим отцом. Несмотря на растущую тревогу, Самуэль не мог не чувствовать удовлетворения от того, что справедливость наконец торжествовала. Поначалу он полагал, что публичного порицания будет недостаточно, но Хильда выглядела... довольной? Самуэль подумал, что с его стороны действительно было очень глупо и даже дерзко сомневаться в действенности назначенного Богом наказания. «Разве сейчас всё не разрешилось наилучшим образом? Если Хильда поймёт, что церковь снова стала чистой, захочет ли она сделать шаги, чтобы вернуться?..» Даниэль же в это время, очевидно, посчитал, что, даже не говоря ни слова, отлучённая устраивает слишком много шума, поэтому ближе к концу своей проповеди он внезапно сменил тему с опасностей алкоголя на опасность, которую представляет собой любое, даже мимолётное, общение с отступниками и нераскаивающимися грешниками. Лотан слегка прибодрился — то, что обсуждение его пьянства сошло на нет, его явно порадовало. Кроме того, в игнорировании отпавших от веры он был мастером со стажем — за все эти годы он лишь раз сорвался, когда вчера побежал выяснять отношения с дочерью. А так он значительно преуспел в культивировании стойкости, настолько, что до сих пор даже ещё не видел могилы своей покойной жены — учитывая, при каких обстоятельствах она умерла, оплакивать её было бы проявлением духовной слабости. Самуэлю было явно некомфортно это слушать. Не потому, что он сам что-то нарушал — с Хильдой он общался исключительно как старейшина, желавший вернуть заблудшую овечку в стадо, а потому, что эти наставления были ещё одним напоминанием абсолютного одиночества, от которого она страдала все эти годы. К его облегчению, вскоре богослужение наконец подошло к концу. — Прежде чем мы перейдём к молитве, у нас есть одно объявление. Брату Лотану было вынесено порицание. В этот самый момент Хильда встала и победоносно захлопала в ладоши. На её лице расцвела улыбка, в которой виднелась смесь восторга и боли, её движения были отрывистыми, почти неистовыми. Она позволила кардигану соскользнуть, кофта обвисла на её предплечьях, всё ещё прикрывая шрамы, но уже оголяя плечи. Все присутствующие оторопели — находиться в святом храме в платье на тоненьких бретельках прямо во время мессы, и при этом даже не пытаться прикрыться, было неслыханной дерзостью. Возмущённые вздохи, прокатившиеся по аудитории, служили аккомпанементом звонким аплодисментам Хильды. Самуэль отреагировал мгновенно — вид Хильды в неглиже шокировал его, но то, что ещё она может выкинуть в такой момент, пугало его намного больше. От греха подальше, он схватил её за руку и поспешно увлёк за собой, уводя за самую ближайшую от первого ряда дверь — дверь библиотеки.