Shame

Самуэль сжимал в руках письмо матери — оно было пропитано любовью и восхищением его близких, но как раз это доброе отношение и приводило его в смятение. Семья, да и все остальные, видели в нём пример для подражания, милосердного пастыря, защитника обездоленных, но сам он сейчас вовсе не ощущал себя таковым. Скорее, он чувствовал себя между молотом и наковальней. То, что он опустился до того, чтобы шпионить за собственными братьями и сёстрами, наполняло его душу неприятным, липким стыдом. Меньше всего на свете он хотел превратиться в некое подобие подозрительного инквизитора, вроде тех, которые принесли столь дурную славу старой церкви. В то же время, мысль о том, что в мирном стаде Клеменции завёлся волк в овечьей шкуре, годами отравлявший жизнь других своими грехами, вызывала у него одновременно праведный гнев и бессилие. «Да, Хильда согрешила, но разве грех того, кто стал для неё камнем преткновения, не в разы больше? В конце концов, если бы она раскаялась, её не стали бы отлучать. Так почему человек стал бы намеренно обрекать себя на изгнание? Разве не потому, что она не желала мириться с грехом, который не могла обличить? Она просто не хотела идти против своей совести. То, что она нарушила заповеди, я, безусловно, осуждаю, но её обиду и нежелание возвращаться тоже можно понять...» — мысли Самуэля снова улетели куда-то в сторону леса, но главный вопрос оставался нерешённым: что ему было ответить маме? Юноша всё же решил, что называть имена конкретных людей было бы неуместно, пока на мессе ещё не сделали никаких официальных объявлений. В итоге он ограничился рассказом о том, что в преддверии праздника старейшины стараются побудить заблудших овечек вернуться к Богу, чтобы провести это радостное время всей большой семьёй. Также он поделился, что некоторые, к сожалению, отклонились от веры, впав в искушение, поэтому им приходится постоянно следить за тем, чтобы церковь оставалась чистой и незапятнанной грехом, всегда готовой к пришествию Господа. Слова же матери о порыве младшего брата вызвали у него невольное восхищение. Сам Самуэль обета безбрачия не приносил, хотя в монастыре это было распространённой практикой. Несмотря на то, что из-за этого он порой чувствовал себя белой вороной среди сверстников, он всё же прислушивался к словам своего наставника, который всегда твердил, что лучше не давать обещания, чем дать и нарушить. Элиас не раз говорил, что подобные решения вообще не должны были бы выноситься на всеобщее обозрение, а оставаться личным делом между каждым человеком и непосредственно Богом. Как он утверждал, выставлять свои обеты напоказ есть признак гордыни, а слепое подражание другим неизбежно приведёт к греху, если это желание не шло от сердца. Самуэль и сам толком не знал, почему не решался принять такой образ жизни. Заводить семью он не планировал, так, как есть, он уже был очень счастлив, ведь в компании братьев и сестёр он никогда не чувствовал себя одиноким. Он даже толком не знал, каково это — испытывать влюблённость, ведь до недавних пор, за исключением праздников, женщины присутствовали в его жизни лишь в форме рассказов о житии святых. Да, от некоторых историй о мученицах его сердце и правда сладко замирало, заставляя его прокручивать в голове один и тот же эпизод по многу раз, но в такие моменты его грудь распирало скорее от благоговения и восхищения, чем от чего-либо ещё. Что же касалось живых, настоящих женщин, что во время своих коротких визитов в родной Пуритас, что здесь в Клеменции, он не позволял себе думать о них больше того, чем это было строго необходимо в рамках пастырской заботы. Самуэль поймал себя на мысли о том, что впервые помощь духовно ослабшей сестре занимала его мысли столь настойчиво. Идеи о возможной собственной влюблённости были навязчивыми спутниками в жизни молодого старейшины. Наверное, именно потому, что он не был уверен в собственной твёрдости духа, он так и не решался принять обет безбрачия. Романтической любви к кому-либо ему ещё ни разу не довелось испытать, однако он читал и слышал, сколь разрушительным может быть это чувство. Ему рассказывали немало историй, в которых люди, ведомые неуёмной страстью, шли на самые безрассудные поступки. Самыми опасными были даже не плотские желания — ими можно было совладать через покаяние, пост и молитву — а та безусловная преданность, которая заставляла человека ставить другого смертного превыше Бога. Самуэль боялся любви, как стихийного бедствия, потому что не был уверен, что сможет совладать с собой, если однажды в его сердце поселится это чувство. Много людей так и не смогли его выкорчевать, что привело их к грехопадению и погибели — оказавшись перед выбором, они отрекались от веры, чтобы последовать за человеком. Зная это, он предпочитал действовать на опережение и просто не позволять себе оказаться в подобной ситуации. Обычно его решимости хватало, чтобы думать обо всех сёстрах одинаково ровно, не зацикливаться ни на ком конкретно и не позволять никому захватывать свои мысли. Тем не менее, стоило ему уделить какой-то женщине чуть больше внимания, как он тут же входил в порочный круг. Чем больше он подозревал самого себя в каких-то особых чувствах, тем прочнее этот человек заседал у него в голове и тем больше поводов для самообвинения у него появлялось. Когда он спустя время оглядывался назад, то понимал, насколько беспочвенными были его терзания, так как в их основе лежали лишь тревога и страх оступиться, и отнюдь не настоящие чувства. Хотя в такую спираль он загонял себя уже не в первый раз, каждый из них превращался для него в персональный ад. Так было и сейчас, но с тем обстоятельством, что конкретно этот случай он не мог просто отложить на потом, чтобы немного остудить голову. День Изобилия был уже через три недели, и Самуэль поставил себе целью, чтобы Хильда тоже присутствовала. Несмотря на то, что его беспокойство об этой девушке было исключительно по делу, его мозг услужливо указывал ему на то, что это не меняет того факта, что прямо сейчас есть женщина, которую он не может выкинуть из головы. Он не мог не думать о ней, потому что ещё так и не придумал, что скажет ей при следующей встрече, но каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на благих намерениях, в уме возникали всякие непотребные мысли. Эта ситуация сводила Самуэля с ума. Он даже не мог об этом толком помолиться, потому что отвлекать Бога от важных дел своей паранойей из-за проблемы, которую он, со стопроцентной вероятностью, сам себе надумал, казалось ему почти оскорбительным. Уже не говоря о том, что говорить о подобном вслух было слишком стыдно. «Кого я обманываю? Господь и так исследует сердца и уже знает, какой я сейчас жалкий... Я сейчас просто загоняюсь на ровном месте, нужно отвлечься на что-то другое, что угодно...» — с этой мыслью Самуэль потянулся к письму Эзры.