SLA на любовь

      Эодред сидела за шумным банкетным столом, механически ковыряя вилкой салат, и понимала, что окончательно, бесповоротно запуталась. В собственной лжи, в собственных чувствах и в том, что вообще происходит с её жизнью.       Всё пошло наперекосяк еще там, у ЗАГСа. Когда она обернулась и увидела Боромира, у неё банально перехватило дыхание. Он изменился. Весеннее южное солнце стерло с него ту пугающую, мертвенную бледность и усталость, вылепив из него кого-то пугающе привлекательного, похожего на актера из дорогих фильмов. Загорелый, подтянутый, в идеально сидящем костюме, с этой аккуратной бородой, которая шла ему до одури.       Но хуже всего было то, как он себя вел. Осторожно. Бережно.       Когда отец подозвал её к машине и, кивнув в сторону гондорца, ехидно пробасил: «И вот эту нуменорскую стать ты на своего хвостокрута променяла?», — Эодред тогда лишь раздраженно закатила глаза. Но глубоко внутри, под слоями отрицания, она уже не могла не признать очевидного: отец, Моргот бы его побрал, был абсолютно прав.       А потом случился этот нелепый разговор в парке про фотографию из Инстаграма. Эодред до сих пор хотелось провалиться сквозь землю, стоило лишь вспомнить, как быстро и инстинктивно она соврала, назвав снимок «ребячеством».       Правда же заключалась в том, что фотография была компромиссом. У них с Гримболдом вообще было много совместных снимков — как ни странно, он сам любил её фотографировать, особенно когда она замерзая на прогулке надевала его запасную форму для страйкбола. Но выкладывать это в сеть он категорически запрещал. Один раз она попыталась выставить нейтральное селфи, но Гримболд тут же позвонил с требованием удалить кадр, потому что на фоне якобы «засветилась корпоративная эмблема с его лацкана, а им нельзя афишировать отношения».       То фото с переплетенными руками и букетом полевых цветов появилось после их очередной грандиозной ссоры. Они тогда помирились, и Гримболд сам предложил этот кадр. «Тут же не видно, что это я, зато все подружки умрут от зависти, увидев, какой красивый букет я тебе подарил», — сказал он тогда. Тот день вообще прошел под девизом Гримболда: «Я хочу измениться и хочу, чтобы ты была довольна». И он правда старался. Было видно, как тяжело ему даются эти изменения, как он ломает себя.       И именно поэтому сейчас Эодред чувствовала себя последней дрянью и предательницей. Всего через десять минут после разговора в парке она напрочь забыла о том, что у неё вообще-то есть парень.       Ей было слишком хорошо рядом с Боромиром. Его забота была другой — не той «душащей», контролирующей опекой, которую преподносил ей Гримболд под видом любви. Наоборот, гондорец делал всё, чтобы ей было комфортно, не требуя ничего взамен. Разница между этими двумя мужчинами резанула по животу тупым ножом.       А затем телефон на столе завибрировал, высветив новое сообщение в мессенджере.       «Ох, предки, умоляю, только не член», — мысленно взмолилась Эодред, зная привычку Гримболда к внезапным порывам страсти.       Слава Валар, это был не он. Это была фотография банки с грунтовкой и подписью: «Мне нужно такую же». Иногда Гримболд использовал их личный чат просто как корзину для заметок. Но следом прилетело еще одно сообщение. Видимо, вспомнив, что у него есть девушка, которая сейчас гуляет на чужой свадьбе, он решил проявить заботу: Гримболд: Смотри не напейся там! Твой прекрасный принц спасать тебя не поедет!              Эодред тогда со злостью перевернула телефон экраном вниз. Ирония ситуации выбила воздух из легких. Её «прекрасный принц» уже спасал её. И сидел он совсем рядом.       Официанты, несмотря на все её протесты, упорно подливали шампанское в бокал. Эодред только символически делала пару глотков, но стоило уровню вина чуть опуститься, как рядом уже снова возникала чья-то услужливая рука с бутылкой. Тогда Боромир, заметив эту безнадёжную битву, начал незаметно меняться с ней бокалами: он забирал её пустеющий, а ей отдавал свой уже почти полный. Так что в итоге она почти не пила, а вот он за вечер, кажется, успел продегустировать всё игристое, какое только было в зале.       И, что особенно добило Эодред, перед тем как провернуть эту схему, он ещё и наклонился к ней и шёпотом уточнил, не оскорбит ли её такая помощь.       В итоге Боромир, который собирался весь вечер пить минералку, мужественно принял удар на себя и захмелел бокале на третьем. Но даже тогда, слегка расфокусированным взглядом покопавшись в телефоне, он первым делом негромко сообщил ей, что продлил парковку для своей машины до завтрашнего утра, потому что за руль он теперь не сядет. Эта его железобетонная основательность, даже в пьяном виде, подкупала.       А потом случился этот дурацкий астрологический интерактив. Вездесущий хоббит-тамада затеял игру, заставляя гостей подниматься по знакам зодиака и пить на брудершафт. Когда очередь дошла до весенних именинников, Боромир и Эодред послушно встали вместе с еще парой человек со стороны невесты. И тут коротышка, как хищник, почуявший кровь, выбрал их своей главной жертвой.       — О, я вижу этот блеск в глазах! — вещал тамада в микрофон, коршуном нависая над их краем стола. — Какая гармоничная пара! Союз двух упрямых Тельцов — это всегда невероятно прочно!       Эодред замерла, ожидая, что Боромир сейчас всё опровергнет, переведет в шутку, ну хоть что-то скажет! Но он, чуть покраснев, просто промолчал, глядя на неё потемневшими глазами. Пришлось перекрикивать музыку самой, спасая ситуацию:       — Мы не вместе!       — Что? — картинно ахнул тамада, обращаясь к гондорцу. — Это не ваша женщина?       — Нет, — коротко, хрипло ответил Боромир.       — Хм… Ну, значит, будет ваша! — ничуть не смутился хоббит, и шоу с похабными конкурсами покатилось дальше.       Потом стало еще хуже. Их всё-таки вытащили танцевать. Эодред ненавидела танцевать на публику, но когда заиграл медляк, ей почему-то до одури захотелось остаться на паркете.       Боромир, судя по всему, тоже не был искушенным танцором. Оказавшись с ней один на один в центре зала, он просто окаменел.       — Не хочешь? — тихо спросила она, заглядывая в его лицо.       — Хочу, — честно выдохнул он. — Просто… немного не умею.       К тому моменту алкоголь уже приятно шумел в её голове, а Боромира откровенно повело, и всё казалось смешным и легким. Эодред, усмехнувшись, сама взяла его большую, горячую ладонь и положила себе на талию, а сама же вцепилась правой рукой в его плечо. Левую руку Боромир перехватил сам, переплетая их пальцы. Никакую правильную партитуру они, естественно, не сохраняли. Да и никто не сохранял, толпа уставших обитателей средиземья просто топталась в обнимку посреди танцпола.       — Ну всё, — прошептала она ему в грудь. — Просто качаемся в такт музыке.       И они качались. Боромир пах дорогим парфюмом, букет из цитрусовых, древесных и фруктовых аккордов и чем-то неуловимо-теплым. Эодред прикрыла глаза, чувствуя, как у неё внутри всё сворачивается в тугой, болезненный узел. Ей дико, просто неистово, до коликов в животе необходимо было знать: танцевал ли он вот так с кем-то на Юге? Воспаленный мозг тут же нарисовал стройных, загорелых полуэльфиек, которые наверняка так и вились вокруг такого видного, успешного парня.       Не найдя ничего лучше, Эодред решила прощупать почву своей фирменной язвительностью.       — Ну, пусть твои южанки теперь вышлют мне благодарность за ценные уроки танцев, — протянула она, глядя на него снизу вверх, — принимаю в сладкой или 40 градусной валюте.       Она так отчаянно хотела услышать: «Да не с кем мне там танцевать» или «Мне никто не нужен, кроме тебя». Но вместо этого Боромир, чуть пьяно улыбнувшись, выдал:       — Да, обязательно. Скажу им, что у меня был лучший учитель.       Это прозвучало как издевательство. Как контрольный выстрел. Эодред чуть не задохнулась от обиды и отчаяния.       Вернувшись за стол, она не знала, куда себя деть. Настолько, что в какой-то момент, стоя в очереди в дамскую комнату, просто вывалила всю свою жизнь Сигрит — высоченной и невероятно красивой девушке-рохирримке, которая весь этот вечер сидела с ней и Боромиром за одним столом.       «Понимаешь, он мой бывший коллега, друг… я думала, мы друзья! А теперь я вообще ничего не знаю, и он мне, походу, дико нравится, но у меня есть парень, который строит дачу…» — тараторила Эодред, в панике накручивая на палец тонкую цепочку от своего клатча так, что звенья впивались в кожу и грозили вот-вот порваться.       Это была чистая, концентрированная паника. Сигрит, поправляя перед зеркалом свой идеально уложенный светлый локон, лишь сочувственно кивала, но помочь тут уже, кажется, не мог никто.       Венцом её отчаяния стал звонок Илвэ.       Эодред стояла на крыльце ресторана. За тонированными стёклами глухо бухали басы свадебной дискотеки, а снаружи уже сгустились густые синие сумерки. Воздух заметно похолодел; ветер забирался под тонкую ткань коктейльного платья, выдувая из головы остатки хмеля. Кажется, собирался дождь, и, слава Валар, она всё-таки послушала отца и взяла зонтик, который он буквально впихнул ей в руки ещё в машине.       Она грызла свежий маникюр и слушала длинные гудки, матерясь про себя: «Возьми… ну возьми же, возьми!»       — Настолько скучная свадьба? — раздался в трубке бодрый голос подруги. — Хатька там поди всех уже построила?       — Илвэ, это пиздец! — с ходу перебила её Эодред, чувствуя, как дрожит голос.       — Что случилось? Драка? Менты приехали? Что?       — Мне, походу, Боромир нравится…       В трубке повисла короткая, оценивающая пауза.       — И че? — философски выдала Илвэ.       — Блять! Илвэ, включайся! — Эодред чуть не сорвалась на крик. — Я говорю, что мне нравится мужик, а я не знаю, что с этим сделать!       — Признаться, прости Валар. В случае чего — спишешь на алкоголь и стресс.       — Илвэ! Не смешно! У меня вообще-то парень есть!       — Эо, давай начистоту. Мы обе прекрасно знаем, что твой «парень» Боромиру даже в подметки не годится.       — Вы же сами его с моей сестрицей защищали! Говорили, что он старается! Что происходит, блять?!       — Я лично защищала его только потому, что “здоровый онанизм” хуже, чем какой-никакой мужик! — безапелляционно заявила подруга. — А хороший, надежный член, уж прости, лучше «какого-никакого» мужика! Так что ноги в руки, яйца в кулак — и пиздуй изливать гондорцу душу!       — А… — Эодред судорожно сглотнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — А если он меня… отошьет?       Это даже не прозвучало как вопрос. Это был её самый главный, парализующий страх.       — Да блять! — Илвэ шумно выдохнула в динамик. — Не отошьет, даю девяносто девять процентов! А если вдруг случится тот самый один процент… ну, ойкнешь завтра. Скажешь: извини, перебрала, перепутала дружеские чувства с гормонами. Стой в углу, я сказала!! — вдруг рявкнула она куда-то в сторону от телефона. — Нет, не за это прощение просить надо, думай дальше!       Эодред нервно хохотнула, поняв, что у подруги параллельно проходит очередная жесткая воспитательная процедура с дочерью.       — Всё, пока! — торопливо бросила Илвэ. — Мне тут кое-кому по хитрой жопе дать нужно! А будешь себя плохо вести и трусить — и тебе достанется! Удачи!       Гудки.       Эодред медленно опустила телефон и до побеления костяшек сжала его в руке. Было холодно. Возвращаться в этот шумный, душный зал было откровенно страшно. Каждое слово сейчас могло разрушить их хрупкий мир.       Но, кажется, нужно было идти. В конце концов, Илвэ была абсолютно права: пути назад уже не было, а в случае провала всегда можно всё списать на игристое. Тем более, что Боромир… он заслуживал правды. То, как он ухаживал за ней сегодня, как спасал её от похмелья, жертвуя собственной трезвостью, как основательно продлил парковку — всё это подкупало сильнее любых громких слов.       Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие холодным ночным воздухом, расправила плечи и решительно потянула на себя тяжелую дверь ресторана.       Пора было во всем признаться.