SLA на любовь

      Церемония оказалась короткой, но невероятно колоритной. Боромир, стоя в толпе бывших коллег, с нескрываемым изумлением наблюдал за Хамой. Увидеть этого рослого, гордого и обычно несгибаемого рохиррима настолько покорным было чем-то из разряда фантастики. Миниатюрная, но невероятно статная и властная Хатия командовала парадом с грацией бывалого полководца: она строила гостей для фото, указывала регистраторше, с какой интонацией читать стихи, и одним только строгим взглядом заставляла Хаму выпрямлять спину и преданно заглядывать ей в глаза.              Эодред стояла рядом с Боромиром, едва слышно фыркая от смеха, и то и дело наклонялась к его плечу, чтобы горячим шепотом прокомментировать происходящее. Её дыхание щекотало ему шею, и Боромир ловил себя на том, что смотрит вовсе не на молодоженов. Он смотрел на то, как смешно морщит нос Эодред, как блестят её глаза, и вслушивался в её голос, пропуская мимо ушей торжественные речи регистратора.              После того как кольца были надеты, а паспорта проштампованы, вся шумная толпа загрузилась в заказанные минивэны, чтобы ехать за молодоженами в парк на фотосессию.              Для Боромира эта поездка стала настоящим испытанием на прочность. Салон минивэна оказался катастрофически тесным: сиденья располагались так близко друг к другу, что упихнуть туда его длинные ноги не представлялось возможным. Это была настоящая физическая пытка для его роста, но вместе с тем — абсолютное, концентрированное спасение для его сердца.              Ему пришлось виновато пробормотать извинения, неловко ерзая на узком сиденье, и расставить ноги шире, чтобы хоть как-то втиснуться. Из-за этого его колено плотно прижалось к колену Эодред. Она не отодвинулась. Через тонкую ткань брюк и гладкий шелк её платья это прикосновение ощущалось так ярко, что по спине Боромира пробежал электрический разряд. Всю дорогу он сидел неподвижно, как гранитная статуя, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот случайный, но такой интимный контакт.              В парке, пока Хама и Хатия позировали фотографу на фоне цветущих аллей, гостям вынесли ящики с шампанским. Коллеги радостно загомонили, разбирая пластиковые фужеры с шипящим напитком.              Эодред тоже взяла себе бокал. Когда она сделала первый глоток, Боромир промолчал. Но когда через пятнадцать минут к ним подошел свидетель с предложением обновить напитки, и она протянула свой пластиковый стаканчик за добавкой, в мозгу Боромира ярким красным светом замигал корпоративный «алерт» критической ошибки. Слова её тети всплыли в памяти пугающе четким системным предупреждением: «От игристого ей всегда плохо».              — А тебе можно?.. — осторожно, с легким сомнением спросил он, глядя на пузырьки в её бокале.              Эодред скосила на него хитрый взгляд.              — Немного — да. Не бойся, я не буяню. Максимум — начну глупо хихикать, но, как будто, я этого не делаю и в обычной жизни.              Боромир облегченно улыбнулся и легонько чокнулся своим пластиковым фужером о её бокал. Пусть хихикает сколько угодно. Он обожал её смех.              В этот момент Эодред вскинула телефон, ловко ловя в кадр их соприкоснувшиеся бокалы на фоне зелени. Камера щелкнула.              — Ты не против, если я выставлю? — буднично спросила она, открывая приложение.              Вопрос заставил Боромира напрячься. Это было странно. Обычно она никогда не спрашивала разрешения на такие мелочи. Да и в целом странностей с её социальными сетями в последнее время хватало: некогда активно ведущая свою страничку, последние полгода Эодред выкладывала что-то крайне редко, абстрактно и почти не постила «сторис».              А еще… было одно фото. Оно появилось в её профиле три дня назад и прошло по самому сердцу Боромира острой, безжалостной бритвой. Оно было настолько же понятным, насколько и пугающим: на снимке крупным планом были запечатлены две руки — мужская и женская. Они крепко держались друг за друга, а переплетенные пальцы удерживали небольшой, скромный букет полевых цветов. Понятным это фото было потому, что такие кадры обычно выставляли только влюбленные парочки. А странным и пугающим — потому что за все эти долгие месяцы их ежедневных переписок и звонков она ни разу не обмолвилась, что у неё есть отношения. Ни единым словом.              Боромир сглотнул вязкую слюну.              — А ты… кстати… там у тебя фото в инсте… — начал он, тщательно подбирая слова, чтобы голос не дрогнул.              Он не успел договорить. Эодред резко отпрянула от экрана телефона, словно обжегшись, и торопливо перебила его, даже не дослушав:              — А? Пустяки, ребячество. Ничего особенного! — она нервно, неестественно звонко рассмеялась и залпом отпила из своего бокала.              — А. Хорошо… хорошо, — медленно кивнул Боромир.              Внутри у него всё забастовало против такого откровенного преуменьшения значимости. Ничего особенного? Позавчера, глядя на эти переплетенные пальцы, он полночи не спал, представляя себя на их свадьбе — и, увы, далеко не в роли жениха. Его мир рушился на куски, а для неё это «ребячество»?              Но вместе с этой непонятностью в груди робко заворочалась безумная надежда. Раз она так легко отмахивается от этого снимка, значит, всё не так серьезно? Значит, у него еще есть шанс? Сейчас, стоя рядом с ней на залитой солнцем аллее, он чувствовал, что всё снова становится на свои места. Как и должно быть.              Он мягко, но решительно накрыл своей большой ладонью её руку, в которой она сжимала бокал.              — Ты бы всё-таки притормозила, Эо, — тихо, заботливо попросил он, заглядывая ей в глаза. — Мы же толком не ели с самого утра. Я тоже не буду больше пить. Идет?              Эодред посмотрела на его теплую, тяжелую ладонь, поверх своих пальцев, тихонько вздохнула и послушно кивнула, отставляя пластиковый фужер в сторону.       К тому времени, как вся шумная, пестрая толпа добралась до арендованного ресторана и расселась за столами, градус всеобщего веселья уже заметно подскочил. Боромир и Эодред, к огромному облегчению гондорца, оказались посажены рядом, в самом конце длинного стола со стороны коллег жениха.       Тамада — невероятно бойкий и громогласный хоббит в кричаще-бордовом жилете — с первых же минут взял управление банкетом в свои цепкие руки. Он без устали сыпал шутками и вел совершенно тупые, но, видимо, невероятно затейливые для пьяного мозга конкурсы. Гости хохотали до слез, кто-то уже пытался танцевать, но вот только Боромир и Эодред были абсолютно, кристально трезвыми. Со стороны это сумасшествие выглядело немного сюрреалистично, зато они могли спокойно сидеть в своем уютном, тихом уголке и просто разговаривать.       Внезапно телефон, лежавший на скатерти рядом с тарелкой Эодред, коротко пискнул, мигнув экраном.       Девушка перевернула аппарат, и Боромир краем глаза заметил, как между её бровей пролегла глубокая, напряженная складка. Она разблокировала экран, быстро пробежалась глазами по тексту и торопливо, раздраженно застучала пальцами по клавиатуре, набирая ответ. По её плотно сжатым губам было абсолютно ясно: это сообщение было совсем не тем, что она хотела бы получить на выходных.       Она с силой нажала кнопку отправки и бросила телефон обратно на стол экраном вниз.       — Работа не отпускает? — мягко поинтересовался Боромир.       — А? — Эодред словно вынырнула из своих мыслей, повернула к нему голову и удивленно, немного растерянно поморгала. — Д-да. Достала уже эта работа.       Она потянулась к своему стеклянному бокалу с просекко и сделала приличный глоток. Боромир противиться не стал. Во-первых, он всё-таки не имел никакого морального права указывать ей, что делать. А во-вторых, получить нервные рабочие сообщения в свой законный выходной, да еще и на чужой свадьбе — после такого бокал игристого казался не нарушением их договора, а вполне законным лекарством.       Сам же Боромир к своему нетронутому бокалу так и не притронулся. Как бы там ни было, он ей обещал.       Эодред, заметив, что он пьет только минералку, виновато повела плечом.       — Слушай, тебе не обязательно из-за меня страдать, — тихо сказала она, придвигаясь чуть ближе, чтобы перекричать музыку. — Ты можешь пить. Ну, я тоже просто пригубила в пределах разумного, хорошо?       — Да я не особо горю желанием, — Боромир пожал плечами, тепло улыбнувшись. Ему пьянеть было ни к чему, его и так пьянила близость её плеча.       — Ну как-то нехорошо это, свадьба всё-таки... — пробормотала она.       В этот момент музыка стихла, и неутомимый хоббит-тамада с микрофоном в руках выдал очередной витиеватый тост за здоровье молодых. Зал дружно загудел, гости со звоном подняли бокалы.       И вдруг, перекрывая звон хрусталя, откуда-то со стороны гномьей родни невесты раздался зычный, раскатистый бас:       — А что, обязательно брют было наливать?! Может, есть что-то менее… ГОРЬКОЕ?!       Столы взорвались хохотом и дружным, оглушительным скандированием: «Горько! Горько! Горько!».       Боромир с улыбкой обернулся к президиуму. Рохиррим Хама, сияя как начищенный медный таз, с готовностью и нежностью наклонился к своей миниатюрной невесте. А строптивая Хатия, властно схватив мужа за лацканы пиджака, с силой притянула его к себе для долгого, страстного поцелуя, под одобрительный рев и счет гостей.       Боромир скосил глаза на Эодред. Она тоже смотрела на молодоженов, счастливо улыбаясь и придерживая свой бокал. В этот момент Боромир понял, что все пробки, забастовки и рабочие дедлайны стоили того, чтобы просто сидеть здесь, рядом с ней.