SLA на любовь

      Гримболд стоял, прислонившись к дверце, и самодовольно сиял, как начищенный медный таз. Что, к слову, разительно контрастировало с его реальным автомобилем — грязным «тазом», который он не мыл уже несколько месяцев. Он даже не удосужился нормально очистить лобовое стекло от толстого слоя снега, проскребя себе лишь узкое окошечко-амбразуру, как в танке. Впрочем, ничего удивительного: концепция безопасности на дорогах для Гримболда всегда проходила под грифом «Не, не слышал».              Она подошла ближе, поеживаясь от мороза.              — Ну? — он широко улыбнулся.              — Ну? — непонимающе повторила она, стуча зубами.              — Я побрился.              — Поздравляю?              — Ага, тебя поздравляю! Специально сбрил щетину, чтобы не кололась.              Эодред замерла, глядя на его гладкие щеки.              — А… спасибо, — только и смогла выдавить она, садясь на пассажирское сиденье и не мигая глядя перед собой. Таких экстравагантных «подарков» она еще не получала. Ну, по крайней мере, эту гладковыбритую заботу не придется тайком закапывать где-нибудь в хламе на балконе, чтобы не увидел отец.              Но она порадовалась слишком рано. Сев на водительское место и отряхнув снег, Гримболд с таинственным видом потянулся на заднее сиденье и достал оттуда не то квадратную рамку, не то картонку.              — И вот еще тебе! — он торжественно всучил ей это нечто. — Ты же сама как-то говорила, что обожаешь подарки, сделанные своими руками.              — Люблю… — осторожно подтвердила Эодред.              Сам факт того, что он вообще вспомнил, что она любит, был абсолютной, безоговорочной победой. Но исполнение… Простите, Валар.              На куске плотной бумаги шариковой ручкой был криво, нервными штрихами нарисован какой-то мутантный цветочек. Этот шедевр явно был сотворен первоклассником с нарушением моторики ровно за три минуты до выхода из дома. О том, что это именно цветок, она узнала только по подписи на обороте — он сравнивал ее красоту с цветущим садом который изобразил. И вообще надпись была такой приторно-сладкой, что сводило зубы. Там было и «единственная», и «любимая», и целый контактный зоопарк в виде «котиков», «рыбок» и «заек», которые Гримболд щедро использовал вместо ее нормального имени.              Эодред искренне хотелось найти в себе мужество, чтобы оценить его усилия, но пока получалось лишь провалиться в пучину самобичеваний: «О предки, неужели я такой урод?».              Но самая навязчивая мысль, от которой ее аж тошнило — что, Моргот побери, как же сильно это резонировало с тем, что в свое время сделал для нее Боромир, когда случайно узнал о ее слабости к DIY-подаркам.              У гондорца был не ахти какой почерк, и рисовал он, как можно было предположить, не так часто, тяжело и без особого таланта. Но на ее день рождения он молча вручил ей толстое, потрясающе стилизованное под лор ее любимой компьютерной игры письмо. С такими ровными, аккуратно выведенными гномьими рунами, что Эодред на полном серьезе минут десять гадала, как ему удалось так хитро распечатать на принтере текстуру гелевой ручки и нажим цветных карандашей, которыми была выведены изображения главных персонажей. Когда она поняла, что это кропотливая ручная работа, она постаралась даже не задумываться о том, сколько десятков часов этот вечно занятой, суровый мужчина потратил на это творение, высунув язык от усердия.              Мысленно приказав голосу сестры в своей голове: «Эовин, да заткнись ты уже!», Эодред выдавила из себя максимально правдоподобную улыбку, потянулась к Гримболду и поцеловала его в гладко выбритую щеку.              — Очень мило. Спасибо большое, ты так хорошо постарался.              — Ой, да тут пара пустяков! — самодовольно отмахнулся он, заводя мотор. — Просто перед самым выходом нашел порыв. Взял ручку, сел и нарисовал от души. А тут ты как раз написала, что выходить пора! Совпадение!              «Буквально за две минуты на коленке накалякал», — с тоской поняла Эодред, глядя на кривой цветок в своих руках. Как она будет утилизировать этот «порыв души» так, чтобы его не увидел и не высмеял отец, она пока не имела ни малейшего понятия.              — Ну всё равно, ты старался… — тихо добавила она.              — Ой, я тебя умоляю. На такую фигню еще время тратить. Реально нашел картонку, выпросил у бати пустую рамку и там накалякал что-то перед самым выходом.              Эодред неслышно вздохнула и отвернулась к заледенелому окну. Этот мужчина был донельзя простым. Может, где-то по-своему милым, но ужасно, беспросветно тупым в вопросах эмпатии. Весь его жизненный успех держался исключительно на туголобости, усердии и агрессивном напоре, щедро приправленными раздутым ЧСВ.              Он даже свой член искренне считал творением средиземноморского масштаба. Гримболд периодически, с замиранием сердца спрашивал, а не страшно ли ей от его угрожающих размеров? На что Эодред только оторопело мотала головой. То, что она видела перед собой, даже с большой натяжкой мало походило на то, что демонстрировали актеры из PalantirHub (и да, она делала логичную поправку на то, что туда берут откровенных гигантов).              Если поначалу Эодред думала, что эти разговоры — своего рода хитрый таран ее обороны «до свадьбы ни-ни» (ведь после самовосхищения всегда шли уговоры: «А давай все же как-то подготовимся? Я хочу, чтобы после свадьбы тебе было приятно, а не больно от моих габаритов»), то со временем она поняла истинную причину. Гримболда совершенно не заботило ее удовольствие.              Все их стыдные, торопливые ласки в кабинете обычно заканчивались его коронной фразой: «Давай сначала меня до финала, а потом я тебя». Правда, это мифическое «потом» никогда не наступало. Ему просто не хватало терпения.              Эодред даже не могла понять, радует ее это или огорчает. С одной стороны, в том же PalantirHub девушки так красиво извивались, получая удовольствие, и ей тоже хотелось нормальной ласки. С другой стороны, то, что Гримболд с горящими глазами преподносил ей под соусом: «Нравится? Я это в порнушке видел!», вызывало в ней в лучшем случае просто ничего, а в худшем — боль и дискомфорт. И тогда он, с видом уязвленного эксперта (которым он явно не являлся, ведь до нее у него были лишь две бросившие его девушки, которых он клеймил «шалавами»), раздраженно заявлял: «Капец ты сложная. Давай как-то сама дома закончишь».              Один раз он сам проговорился, что бывшие смеялись над его неопытностью. И более того парень оказался не с мыслящим ничего в женщинах тридцатилетним девственником. И тогда до Эодред дошло: нет, Гримболд не строил хитрых планов по соблазнению. Такие многоходовочки были его мозгам просто не под силу. Вся эта бравада была лишь потому, что его внутренний ребенок, насмерть затравленный в детстве отцовским ремнем и унизительной нищетой, теперь судорожно, постоянно требовал от нее подтверждения своей невероятной, альфа-самцовой офигенности.              — Мы к тебе? — спросила она, когда машина тронулась.              — Ага. Я фильм скачал, ну тот, который ты хотела посмотреть. Как его? Ну, с этим смазливым актером, который еще на вашего остоухого разраба похож… «Тайный мент» или как там его?              — «Секретный агент»?              — Во, да! Точно.              Эодред бы, наверное, даже обрадовалась. Тому, что они будут смотреть фильм, и тому, что он вообще помнит, что она хотела его посмотреть. Да вот только мозгом она прекрасно понимала: смотреть они ничего не будут.              И она не ошиблась. Правда, всё пошло не по тому сценарию, который она себе нарисовала. Сначала оказалось, что домой пораньше вернулся его дед. Эодред, естественно, застеснялась и наотрез отказалась уединяться в комнате. Гримболд мгновенно надулся и по-детски наказал ее тем, что не разрешил себя трогать. «Раз ты не даешь к себе прикасаться, то и ко мне не лезь», — буркнул он, уставившись в телевизор.              Потом позвонил Теоден. Отец, обнаружив что блудный отпрыск так и не вернулся, наорал на нее в трубку так, что у Эодред заложило ухо. Она бросила телефон на диван и тихо, бессильно расплакалась, закрыв лицо руками.              И тут нужно было отдать Гримболду должное: он быстро забыл свои мелкие обиды. Увидев ее слезы, он придвинулся ближе, неуклюже, но тепло погладил ее по волосам и даже предложил остаться у него с ночевкой, чтобы не возвращаться к скандалящему отцу. На это предложение Эодред пришлось ответить отказом. И дело было не только в деде за стенкой. Просто от его дома на окраине добраться завтра утром до центра Минас-Тирита было настоящим испытанием, а от своей квартиры — всего полчаса на метро.              — А зачем тебе завтра в центр? Каникулы же, мороз на улице, — нахмурился Гримболд, убирая руку с ее плеча.              — Да я с другом встретиться хотела, — устало выдохнула она, вытирая мокрые щеки.              — С каким еще другом?! — его голос мгновенно заледенел, а в глазах вспыхнуло собственническое подозрение.              — С моим другом. Коллегой. Я не понимаю, можешь хоть ты мне сейчас мозги не делать?! Мне отца хватает! — Эодред внезапно сорвалась, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость от этого тотального контроля.              — Интересная ты! — Гримболд вскочил с дивана. — Идешь в выходной с каким-то левым мужиком встречаться, и это я тебе еще мозги делаю?! Прекрасно! Вообще-то, может, у меня были на тебя планы!              — Твои планы?! — Эодред тоже встала, яростно сжимая кулаки. — Твои планы на выходные всегда ограничиваются твоим долбаным велосипедом, твоими друзьями, страйкболом в лесу и вашей халупой, которую вы с отцом никак не достроите! О, и да, действительно — мной. Ровно в тот момент, когда тебе надоедает дрочить самому!              Такие вольности и крики она позволяла себе крайне редко, только когда накипало до предела. Если быть совсем честной, то это случилось в первый раз. Гримболд держал ее в ежовых рукавицах ревности, но при этом в плане досуга был поразительно эгоистичен. Она действительно редко виделась с ним в свободные от работы дни. Он прямо говорил, что «не хочет обременять себя семейной рутиной раньше времени», и прекрасно проводил выходные либо с приятелями, либо с отцом на даче. Эту дачу они строили уже лет пять. Гримболд, конечно, звал ее туда, но Эодред жесть как не хотелось ехать в эту глушь, чтобы сидеть там в компании его матери и теток, бесконечно кашеваря на ораву мужиков.              Впрочем, ее физическое отсутствие на этой стройке века совершенно не освобождало ее от необходимости ублажать его эго. Он мог в любой момент потребовать интимные фото. Или прислать свои с немой просьбой о восхищении его величеством. И мужчину совершенно не волновало, что Эодред в этот момент сидит на важном совещании в офисе, а не прохлаждается на липовом больничном, как он. И нет, ее не бесила сама эстетика дикпиков или виртуального флирта как такового. Бесило исполнение. Оно всегда было в неповторимом, бытовом духе Гримболда. Никакого света, никакого ракурса. Просто волосатая рука, член и белый фаянс туалета на заднем фоне. А если день выдавался особенно «удачным», то в кадр гармонично вписывался еще и кусок использованной туалетной бумаги в чаше унитаза.              — Ты за языком-то следи! — прошипел Гримболд, угрожающе надвигаясь на нее. Лицо его пошло красными пятнами. — Я, между прочим, на той стройке для нашего будущего стараюсь! А ты тут хвостом крутишь! Кто он такой вообще?!              Эодред не отступила ни на шаг, хотя внутри всё сжалось от инстинктивного страха.              — Это мой коллега. Мой друг, с которым я работала до тебя! — чеканя каждое слово, произнесла она. — Он живет и работает в Дол Амроте, и он прилетел сюда всего на несколько дней на каникулы. У него нет другой возможности встретиться со мной! Тебе важны твои друзья и твои выходные с ними, Гримболд? Отлично. А мне важны мои. И я пойду на эту встречу завтра, хочешь ты того или нет.              Она смотрела ему прямо в глаза, ожидая взрыва. Ожидая, что он начнет орать, бить кулаком в стену или, не дай Валар, попытается ее удержать силой, как предупреждал отец. Но реакция Гримболда оказалась куда более жалкой и инфантильной.              Он вдруг резко остановился. Красные пятна на его лице побледнели, сменившись маской холодного, презрительного безразличия. Он сунул руки в карманы домашних треников и, чуть склонив голову набок, ядовито процедил:              — Ах, вот как? Значит, дружок из Дол Амрота тебе важнее моего мнения. Ну-ну.              Он отвернулся от нее и медленно пошел обратно к дивану. Плюхнувшись на подушки, он взял пульт и демонстративно прибавил громкость телевизора.              — Ну, раз у тебя такие насыщенные планы, — бросил он, даже не глядя в ее сторону, — добирайся до дома сама тогда. И за такси я платить не собираюсь, раз ты такая самостоятельная.              Эодред стояла посреди комнаты, не веря своим ушам. За окном выл ледяной ветер, температура неумолимо ползла к отметке минус тридцать пять, а время близилось к полуночи. Метро от этой окраины уже не ходило.              — Мне… уходить? Прямо сейчас? — тихо переспросила она.              — Я тебя не держу, — он презрительно хмыкнул. — Дверь с той стороны только плотнее прикрой. Сквозит.