SLA на любовь

      Пластиковый пакет мерно и раздражающе бил Боромира по бедру с каждым шагом. Он брел по вымощенной серой плиткой улице Дол Амрота, возвращаясь из супермаркета со своим теперь уже стандартным, выверенным до автоматизма холостяцким набором. Внутри шуршали макароны-пружинки, глухо позвякивала тяжелая стеклянная банка томатного соуса, теснились пара фруктовых йогуртов и пузатая бутылка молока. Там же лежал свежий хлеб с хрустящей, чуть подгоревшей корочкой — его причудливая, витая форма была своеобразным негласным символом этого ветреного прибрежного региона, — и небольшая сетка зеленоватых яблок. На самом дне перекатывались блестящие капсулы для кофемашины. Боромир урвал их по какой-то акции, потому что пить ту кислую, растворимую коричневую бурду, которой он мужественно давился все последние месяцы, больше не было никаких физических сил. Уже как десять дней съезжающий сосед-разработчик, возвращавшийся в свой родной, далекий Дейл, на прощание весьма удачно оставил ему свою простенькую, но исправно работающую кофемашину, вот только капсулы к ней он купил только сегодня.              Венцом этой аскетичной продуктовой корзины была серая картонная упаковка на шесть яиц (самая маленькая из тех, что удалось отыскать на длинных стеллажах) и один здоровенный, абсолютно гладкий и совершенно безвкусный гидропонный огурец. Боромир взял этот водянистый муляж овоща исключительно из мрачного чувства долга перед собственным, медленно истощающимся организмом — других знакомых ему овощей в ближайшем к корпоративному комплексу минимаркете просто не водилось в это время года, а клетчатку есть было жизненно необходимо, чтобы окончательно не угробить желудок.              За те три долгих, тягучих месяца, что он провел в Дол Амроте, Боромир успел в совершенстве, до мельчайших нюансов познать, что такое настоящая, глухая, обволакивающая апатия и абсолютное, звенящее в ушах безразличие ко всему окружающему миру.              Новая руководящая должность давалась ему с переменным, выматывающим успехом — впрочем, как и любая новая работа любому проходящему жесткую адаптацию сотруднику. Он катастрофически часто задерживался в офисе, просиживая штаны до позднего вечера под гудение люминесцентных ламп. Он исправно делал свою работу: руководил строптивым отделом, методично закрывал горящие таски, улаживал конфликты между сеньорами и джунами, часами проводил нудное код-ревью. Но внутри всё словно выгорело дотла, оставив лишь серый пепел.              Даже его музыкальные вкусы претерпели пугающие, радикальные изменения: вместо привычного, бодрящего тяжелого рока, который раньше помогал ему сосредоточиться на сложных алгоритмах, в его наушниках теперь постоянно крутился старый итилиэнский пост-панк. Хрипловатый, прокуренный донельзя баритон под меланхоличный, монотонный бой расстроенной акустической гитары и ровный ритм драм-машины пел о вечно серых небесах, о бесконечном ожидании перемен и об острых осколках старого мира. Для Боромира именно так, именно в этой тональности звучал послевоенный Эмин Арнен его раннего детства и те светлые моменты юности. Эта депрессивная музыка не давала ни капли надежды, не обещала рассвета, но она идеально резонировала с его внутренней, всепоглощающей пустотой.              Он стал катастрофически много спать, проваливаясь в тяжелое забытье, и непозволительно мало ухаживать за собой. От социального обязательства мыть голову хотя бы раз в три дня Боромир себя волевым, безжалостным решением освободил. Теперь он делал это ровно один раз в неделю, сразу после бассейна. В бассейн он записался в первый же месяц, наивно полагая, что на фоне чудовищного стресса от переезда, обилия новых задач и полного отсутствия привычного круга общения он начнет компульсивно жрать сладкое и стремительно толстеть, заплывая жиром перед монитором. Реальность же оказалась куда более жестокой и прозаичной: от постоянного, фонового стресса он попросту забывал поесть. Кусок не лез в горло. И вместо того чтобы обрасти мягким жирком, Боромир сильно похудел, его лицо болезненно осунулось, плечи ссутулились, а скулы резко, хищно заострились.              Правда, этих заострившихся скул почти не было видно, потому что Боромир заодно избавил себя и от рутинной обязанности бриться по утрам. И хотя это было продиктовано исключительно прогрессирующей ленью и глубокой апатией, Фарамир, увидев его, как бы между делом бросил, что густая, хоть и немного небрежная темная борода пошла старшему брату только на пользу, добавив его уставшему лицу суровой, мужественной брутальности.              Кстати, о Фарамире. Переезжая на побережье, Боромир искренне рассчитывал, что наличие младшего брата под боком, в одном городе, хоть как-то скрасит его “ссылку”. А в последнее время, иначе как «ссылкой» он этот так называемый карьерный рост уже не называл. Однако реальность снова внесла свои безжалостные коррективы в его планы. Фарамир, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, снимал просторную, но весьма шумную, проходную квартиру в самом центре города на пару с двумя невероятно веселыми, шумными дол-амротавцами, которые обожали устраивать вечеринки. Братья честно, на протяжении нескольких недель пытались найти какое-нибудь приличное, тихое жилье, чтобы съехаться и делить холостяцкий быт на двоих, но из этой затеи так ничего и не вышло. В разгар бархатного сезона цены на недвижимость в Дол Амроте предсказуемо взлетели до небес: всё мало-мальски пригодное для жизни было либо неоправданно, астрономически дорого, либо находилось в таких отдаленных, глухих районах, откуда до современного офиса пришлось бы добираться на оленях с тремя пересадками.              В итоге Боромир так и остался жить в выделенном ему компанией корпоративном комплексе. По официальным документам и в красивых буклетах HR-отдела это гордо именовалось «элитными апартаментами для ценных релокантов», по сути же являлось самым обычным, усовершенствованным общежитием для сотрудников, хотя по уровню комфорта, справедливости ради, не имело с классическими общагами ничего общего.              Это была изолированная, грамотно спланированная студия. У него был свой собственный, сверкающий свежим хромом душ и чистый туалет. Была крошечная, но вполне функциональная зона кухни, состоящая из пары вместительных тумб, глубокой раковины, электрической плитки на две конфорки и тихо урчащего мини-холодильника, встроенного под столешницу. Рядом скромно ютился небольшой квадратный обеденный стол и пара стульев, а в дальнем углу стоял полноценный, широкий компьютерный стол с таким же стулом. Завершали минималистичный интерьер открытый рейл-шкаф для одежды и на удивление добротная, не скрипящая односпальная кровать с очень жестким ортопедическим матрасом.              Сама комната была светлой, с модными, но раздражающими акцентными стульями и глянцевыми фасадами кухонных шкафов вырвиглазного, жизнерадостного красного цвета. А вот вид из единственного окна совершенно не вдохновлял на трудовые подвиги. Окна выходили во внутренний, темный колодец общего двора и упирались прямиком в такое же большое стекло противоположного крыла жилого корпуса. Жизнь здесь быстро учила бдительности и паранойе: если ты не хотел, чтобы размер твоего «рога Гондора» на следующее же утро стал главным, обсуждаемым достоянием корпоративных сплетен в курилке на первом этаже, тебе следовало намертво, до щелчка опускать плотные рулонные жалюзи каждый раз, когда ты решал переодеться или выйти из душа.              Но был у этой современной, энергоэффективной постройки один фатальный, чудовищный минус, о котором не писали в буклетах. Из-за специфических климатических особенностей Дол Амрота материал внешних стен был спроектирован хитрым образом: так, чтобы летом не сварить заживо своих несчастных обитателей под палящим южным солнцем. Пористый, дышащий камень мгновенно отдавал лишнее тепло наружу, надежно сохраняя внутри спасительную, приятную прохладу в тридцатиградусную жару. Но сейчас, когда за окном стоял промозглый, ветреный, дождливый ноябрь, этот же самый высокотехнологичный камень превращал уютную комнату в настоящий, стылый склеп.              Здесь было зверски, до одури, до ломоты в суставах холодно.              Отопление в корпоративном комплексе, конечно же, было, но стоило оно каких-то совершенно неадекватных денег, рассчитываясь по отдельному тарифу. И Боромир принципиально, с ослиным упрямством его не включал.              И дело было даже не в том, что он, будучи теперь высокооплачиваемым Тим Лидом с солидным бонусом, не мог себе этого позволить. Мог, и вполне легко. Но, во-первых, он начал маниакально, до копейки откладывать каждую заработанную монету. Эта руководящая должность не была его мечтой, это была позолоченная клетка, навязанная чужими амбициями, и он хотел как можно скорее сколотить себе такую мощную финансовую подушку безопасности, чтобы в один прекрасный день просто молча положить заявление об уходе на стол генеральному директору, купить свою собственную квартиру в родном Минас-Тирите и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не зависеть от тяжелых ожиданий и амбиций отца.              А во-вторых… этот пробирающий до самых костей сырой холод в комнате парадоксальным образом как нельзя лучше соответствовал его внутреннему состоянию. Завернувшись поздним вечером в два толстых одеяла, натянув шерстяные носки и глядя в темный потолок, Боромир порой ловил себя на мазохистской мысли, что он просто не заслуживает этого мещанского комфорта и тепла, пока та единственная, что по-настоящему согревала его жизнь одним своим присутствием, осталась за сотни километров отсюда, в сером, дождливом осеннем Минас-Тирите.              Здесь, на побережье, всё было чуждым, холодным и незнакомым, но парадоксальным, издевательским образом каждая случайная мелочь на улице до безумия напоминала ему о доме и о ней.              Вот и сейчас он внезапно остановился посреди мокрой улицы, заметив впереди, у входа в дешевую забегаловку, назревающую потасовку. Трое смуглых, крепко сбитых парней, судя по характерному гортанному говору, на котором они яростно и громко ругались, размахивая руками, были харадримцами. Кажется, один из них очень сильно перебрал местной дешевой выпивки в баре и теперь отчаянно, с пьяной упертостью пытался начистить морду второму, который в чем-то с ним не согласился. Третий же товарищ, оказавшийся самым трезвым и рассудительным, предусмотрительно не давал случиться кровопролитию, крепко, обеими руками держа пьяного задиру за плечи и оттаскивая его назад.              По-хорошему, Боромиру следовало бы просто опустить голову, ускорить шаг и пройти мимо, не ввязываясь в чужие пьяные разборки маргиналов на улице. Вот только это донельзя стереотипное, банальное зрелище вдруг до боли ярко, словно вспышкой фотоаппарата в темноте, напомнило ему о том, как молодой Хама обожал нападать на флегматичного Гамлинга прямо посреди офиса.              Невзирая на солидную разницу в возрасте, опыте и статусе, молодой, горячий и вечно задиристый рохиррим частенько, ради развлечения, показательно закатывал рукава клетчатой рубашки, багровел лицом и с громкой, театральной фразой: «Держите меня семеро, а то я ему сейчас точно врежу!» — бросался на седеющего, невозмутимого старшего товарища. Эту сакраментальную фразу-призыв он обычно адресовал абсолютно любому человеку, который в тот конкретный момент случайно оказывался у него за спиной. Гамлинга эта напускная, щенячья агрессия всегда только искренне забавляла, и он даже не пытался защищаться.              И вот один раз этим «любым» случайным прохожим оказался сам Боромир. Гондорец, как человек прагматичный, привыкший работать с большими командами, четко реагировать на ключевые слова и буквально воспринимать инструкции, получив прямое, недвусмысленное ТЗ «Держи меня», взял и схватил Хаму мертвой, непробиваемой медвежьей хваткой поперек туловища.              Хама, явно не ожидавший такого буквального исполнения своей просьбы, стал отчаянно махать кулаками в воздухе, сучить ногами и картинно вырываться, но Боромир, обладая немалой физической силой, его, естественно, не отпускал. Ровно до того самого момента, пока раскрасневшийся Хама не начал истошно, почти панически верещать на весь опен-спейс: «Отпусти меня! Я ему врежу! Отпусти кому говорят!».              Ну, Боромир пожал плечами и отпустил. Команда выполнена, команда отменена.       Хама, подобно мелкому, злобному чихуахуа, который только что из-за надежного, высокого хозяйского забора авторитетно и бесстрашно лаял на огромного волкодава, по инерции сделал два резких шага вперед, чудом не столкнувшись нос к носу с абсолютно невозмутимым, жующим жвачку Гамлингом, и как вкопанный застыл на месте, осознав, что преграды больше нет. Затем он медленно, очень медленно обернулся и непонимающе, почти по-детски обиженно спросил у гондорца:              — А ты чего отпустил-то меня?              — Ну, ты же сам только что просил, громко и четко, — так же невозмутимо, с каменным лицом пожал плечами Боромир, искренне не понимая претензий.              После секундной, звенящей паузы осознания абсурдности ситуации Хама разразился таким громогласным, искренним хохотом, что от души запрокинул голову вверх, держась за живот. Но даже этот густой, раскатистый бас не мог в памяти Боромира заглушить другой звук — звонкий, чистый, невероятно заразительный смех Эодред, которая в его воспоминаниях почему-то всегда, при любых обстоятельствах, неизменно находилась где-то рядом, стоило лишь повернуть голову.              — Ну так какой смысл теперь драться, он же меня побьет! Или я его… а потом бумажки писать… — сквозь выступившие слезы смеха выдавил тогда Хама, утирая глаза рукавом.              Боромир всё еще непонимающе хлопал глазами, окончательно потеряв нить человеческой логики еще на этапе противоречивой просьбы отпустить.              — Это у них брачные игры такие, — отсмеявшись, ласково пояснила тогда Эодред, подходя ближе и смахивая слезинку в уголках своих сияющих глаз. — Один дурень доканывает второго пол-утра тупыми шутками, второй потом картинно грозится его побить. Но калечить друг друга никто из них, естественно, не хочет, больничный никому не нужен. Вот и ведут себя как две дурные собаки на поводке: пока хозяева крепко держат — яростно рвутся в бой, пену пускают, а ты поводок отпустил — и лаять уже как-то страшно, вдруг укусят.              — И ничего мне не страшно… — буркнул тогда Хама, смущенно поправляя помятую рубашку и отступая на шаг. — Ладно, Бор, держи давай меня обратно, я еще не всё ему сказал!              Это светлое, теплое воспоминание, вызвавшее на обветренных губах Боромира слабую, но искреннюю улыбку, было грубо и бесцеремонно прервано вторжением реальности.              — Man cerig?— раздался хриплый оклик.              Боромир моргнул, стряхивая наваждение, и окончательно возвращаясь в серую, сырую реальность портового города. Трое харадримцев внезапно перестали толкаться и выяснять отношения, и теперь три пары черных, блестящих, нетрезвых глаз выжидающе и недружелюбно смотрели прямо на него. К нему обратились на ломаном, грязном, уличном диалекте синдарина.              А тут нужно было четко понимать специфику приморских улиц: у такого маргинального контингента просьбы к одиноким прохожим были всегда одни и те же, не отличаясь разнообразием. Возможно, они хотели агрессивно спросить у него закурить, или нагло просили скинуться мелочью «на проезд», или просто искали повод докопаться, интересуясь, чего это он тут встал посреди тротуара и пялится на их разборки. Боромир, к своему собственному неудовольствию, прекрасно, до последнего слова понял смысл сказанного — спасибо тем самым ненавистным, изматывающим вечерним занятиям с дорогим репетитором. Но вступать в какой-либо диалог с пьяной компанией у него не было ни малейшего желания, ни сил.              К счастью, универсальный способ быстро и без последствий от них отделаться тоже существовал, и он был проверен временем. Подобная публика мгновенно теряла любой интерес к потенциальной жертве, как только понимала, что перед ними не местный житель, с которого можно что-то стрясти, а чужак. А неместный, по негласному правилу Юга, просто по определению не мог говорить и понимать благородный синдарин.              — Не говорю на синдарине, — сухо, жестко, на безупречно чистом вестроне отчеканил Боромир, глядя прямо в глаза самому трезвому из троицы.              Он поудобнее перехватил звякнувший стеклом пакет с продуктами, свободной рукой плотнее запахнул воротник куртки, прячась от пронизывающего, ледяного приморского ветра, несущего запах соли и гнилых водорослей, и, больше не оглядываясь на замерших парней, быстрым, мерным шагом зашагал дальше по темнеющей улице. К своей ледяной, пустой студии, где его ждал только холод и воспоминания.              Боромир сидел за небольшим обеденным столом, который временно выполнял функцию рабочего места, и глухо, сквозь зубы матерился.              Спина нещадно затекла и ныла: это был обычный, жесткий кухонный стул, а не тот спасительный эргономичный трон с поясничной поддержкой, что остался в его офисе в Минас-Тирите. Перед ним тускло светился экран ноутбука, на котором были открыты бесконечные таблицы. Отчеты катастрофически не сходились. Одно дело — искать изящную, логичную ошибку в стройном коде, и совсем другое — пытаться найти проклятую брешь в смете ресурсного планирования и KPI целого отдела. Это была унылая, бюрократическая трясина.              В комнате стоял такой дубак, что изо рта едва не вырывался пар. Тело Боромир кое-как согрел толстым свитером грубой вязки и колючими шерстяными носками, но вот открытые кисти рук, лежащие на холодной клавиатуре, ужасно дрожали, а пальцы почти не слушались, одеревенев от сквозняка.              Внезапная, резкая трель мобильного телефона, завибрировавшего прямо на столешнице, прозвучала в этой тишине как выстрел. Боромир вздрогнул от неожиданности, дернул локтем и с размаху зацепил край тарелки с недоеденным ужином. Фарфор жалобно звякнул, перевернулся, и остатки холодных макарон-пружинок густо полетели вниз.              — Проклятье… — мрачно буркнул он, глядя, как густая красная жижа томатного соуса живописно растекается по дешевому линолеуму.              Не глядя на экран, он вслепую нащупал телефон и нажал кнопку ответа.              — Алло?              — Привет.              Один короткий выдох, одно простое слово — и голос в трубке моментально заставил его замереть. Это была Эодред. Сердце, до этого лениво отбивавшее глухой ритм, вдруг сделало резкий, болезненный кувырок, а глухая усталость, давившая на плечи гранитным пластом, внезапно испарилась.              — А я тут… ой, а ты не занят? — в ее голосе слышалась какая-то непривычная, суетливая неуверенность.              Боромир перевел взгляд с красной лужи на полу на темное окно и вдруг поймал себя на том, что его губы сами собой растягиваются в широкой, совершенно искренней улыбке. Первой за эту неделю.              — Нет, — мягко ответил он, откидываясь на жесткую спинку стула, и с нажимом повторил: — Нет. Как ты, Эо?              — Ничего, ничего, потихоньку… А ты? Небось опять работаешь в ночи?              — Работаю. Теперь я кристально ясно понимаю твоего брата. Эомер был абсолютно прав: административные отчеты — это чистое, концентрированное зло, — он тихо хмыкнул, но тут же непроизвольно втянул в себя воздух сквозь сжатые челюсти, потому что по ногам потянуло очередным ледяным сквозняком. Зубы издали тихий, но отчетливый стук.              На том конце провода повисла секундная пауза.              — Бор… ты что, зубами стучишь? — подозрительно прищурилась (он готов был поклясться, что она сейчас именно прищурилась) Эодред.              — А? Нет, всё в порядке, — он торопливо растер свободной рукой замерзшее лицо. — Подожди секунду, я сейчас просто в ванную перейду, и мы нормально поговорим. Там от труб хоть немного теплее.              — Как это — в ванную от труб греться? — ее голос мгновенно взлетел на октаву, наполнившись тем самым привычным, возмущенно-командирским тоном, по которому он так отчаянно скучал. — У тебя там что, вообще отопления нет?! На улице ноябрь!              — Оно тут есть. Просто коммерческое. Очень дорогое, — попытался отмахнуться Боромир, поднимаясь со стула и зажимая телефон плечом. — Я решил немного сэкономить…              — Ты с ума сошел?! — Эодред искренне ахнула в трубку. — Боромир, твою мать! Тебе платят зарплату лида не для того, чтобы ты в элитном комплексе воспаление легких заработал! Ну не мерзнуть же насмерть из-за этих копеек, ты же большой мальчик! А ну иди и включи батарею. Быстро! Я жду.              Боромир остановился посреди комнаты. Эта искренняя, горячая ругань, эта ее безапелляционная забота пробили брешь в его глухой обороне. Вся его концепция самонаказания холодом вдруг показалась такой нелепой и глупой перед лицом того простого факта, что она за него волнуется.              Он послушно развернулся, подошел к стене и нажал кнопку на панели термостата. Аппарат коротко пискнул, внутри глухо щелкнуло реле, и из широкой решетки настенного электрического конвектора с тихим, нарастающим гудением потянуло первым, еще слабым потоком теплого воздуха.              — Включил, — послушно отчитался он, садясь обратно за стол и игнорируя лужу соуса на полу. Лужа могла подождать. Отчеты могли подождать. Весь Дол Амрот мог подождать.              Они проговорили еще полтора часа. Эодред рассказывала про какие-то забавные глупости в офисе, а Боромир слушал ее, прикрыв глаза. И с каждой минутой их разговора комната вокруг него медленно, но верно наполнялась настоящим, живым теплом.