SLA на любовь

      Всё закрутилось удивительно, пугающе быстро. Они сошлись еще в октябре, незадолго до того, как грянула та страшная ссора Теодена с Теодвин, оставившая жизнь Эодред в руинах. И поначалу эти стремительные отношения не вызывали у нее ни малейшего отторжения или тревоги.              Наоборот, первое время этот мужчина до спазма в горле напоминал ей Боромира. Своим неловким стеснением, тем, как он постоянно искал ее общества, как по-мальчишески ждал у кулера или лифта, просто чтобы перекинуться парой слов. Ей казалось, что она нашла ту самую надежную, знакомую гавань.              Сначала была долгожданная романтика, которой ей так не хватало. Долгие разговоры после работы, когда он подвозил ее до вокзала. Он искренне и с какой-то подкупающей усталостью сетовал на то, что сейчас не найти «нормальных», искренних девушек, рассказывал, как устал от одиночества и как сильно хочет настоящую, крепкую семью. Это так точно резонировало с ее собственной отчаянной потребностью в стабильности, что Эодред поверила.              Их первый поцелуй состоялся в пустом переговорном зале. Он пригласил ее под предлогом обсуждения проекта, а затем вдруг неловко протянул небольшой подарок.              — У меня есть еще кое-что, — сказал он тогда. Его голос заметно дрожал, выдавая очевидное смущение взрослого, сурового мужчины. — Но чтобы получить это, ты должна закрыть глаза.              Эодред сразу поняла, к чему всё идет. В ней проснулся привычный, защитный азарт, и она решила немного поиграть, как делала это всегда, когда чувствовала себя уверенно.              — Что нам, по пять лет? Какой еще «закрыть глаза»? — насмешливо фыркнула она, не разрывая прямого зрительного контакта.              Он стушевался. Это было видно по тому, как напряглись его плечи и как он отвел взгляд. Помучав его еще несколько долгих секунд этой звенящей неловкостью, Эодред победно развернулась на каблуках и направилась к двери.              Но тут в спину ей прилетело хриплое:              — Подожди.              И ровно в тот момент, когда она обернулась, он шагнул к ней. Их первый настоящий поцелуй обрушился на нее так внезапно и был настолько жадным, страстным и отчаянным, словно они оба были двумя оголодавшими зверями, наконец-то дорвавшимися друг до друга в этой стерильной переговорке. Это было сметающе. И его стеснение было абсолютно искренним — Эодред была в этом уверена, потому что, когда они, тяжело дыша, отлипли друг от друга, он заглянул ей в глаза и потерянно произнес:              — Что это, Эо? Я вообще не понимаю, что сейчас чувствую. И мне страшно… страшно, что всё это лишь из-за того, что у меня так давно не было отношений.              — У меня тоже… — тихо призналась она, чувствуя, как бешено колотится сердце.              — Теперь мне еще страшнее, — он криво, совершенно беззащитно усмехнулся.              Именно то, как открыто и уязвимо он озвучил свой страх, окончательно купило ее с потрохами. В тот день, выйдя из переговорки, Эодред не шла к своему рабочему месту — она буквально летела, не чувствуя под собой ног. Ей отчаянно хотелось верить в эту сказку. И она верила. Верила и приходила к нему снова и снова.              Тогда, окрыленная этой иллюзией, она еще не понимала одной простой истины. Да, этот человек действительно был скромным. Да, он совершенно точно не был опытным ловеласом. Но лишь по одной банальной причине — он был женат на своей работе. Он был из той прагматичной, циничной породы руководителей, которые, если припрет, лучше быстро отымеют секретаршу прямо на рабочем столе, чтобы снять физическое напряжение, застегнут брюки и пойдут дальше дописывать горящий код, чем будут тратить время на долгие ухаживания.              Эта его холодная, собственническая прагматичность раскрылась позже. Но тогда Эодред уже плотно увязла.              

***

      

      Кабинет Гримболда был просторным, светлым и до тошноты статусным. Кожаные кресла, массивный стол из темного дерева, панорамное окно. И каждый раз, оказываясь здесь, Эодред чувствовала себя так, словно на нее надели строгий, колючий ошейник. Она не была здесь хозяйкой положения. Она вообще не была здесь хозяйкой хоть чего-нибудь.              Сегодня она пришла сюда в свой законный обеденный перерыв. Шла с улыбкой, ожидая, что привычный час отдыха превратится во что-то большее — в объятия, в тепло. Но у мужчины настроения не было от слова «совсем». Едва она подошла к его креслу, он возмутился, напомнив, что они, вообще-то, на работе.              — Ты же сам меня зовешь… для… — она смотрела на него исподлобья, совершенно не понимая, что сделала не так.              — О предки! Какая ты тупая порой, — раздраженно выдохнул он. — Посиди вон там и не мешай мне. Поверь, мир не всегда крутится вокруг тебя.              «Вокруг твоего члена он тоже не крутится», — мстительно поправила Эодред про себя. Она еще способна была на такие вольности мысленно. Но вслух она не сказала ни слова. Просто молча отошла и села на гостевой диванчик, чопорно сложив руки на коленях.              Она сидела на краешке кожи уже минут двадцать. Изучив интерьер (скажем честно, несмотря на частые визиты, свободных минут, чтобы просто рассмотреть кабинет, у нее раньше не выдавалось), она теперь бездумно листала ленту в телефоне. Гримболд, нахмурившись, ожесточенно стучал по клавиатуре.              — Ты можешь не вздыхать так громко? — раздраженно бросил он, даже не оторвав взгляда от монитора. — Ты меня отвлекаешь. Сядь нормально, что ты ерзаешь, как на иголках?              Эодред замерла. Внутри привычно шевельнулась глухая, тупая обида.              — Раз я тебе мешаю, я пойду к себе. У меня тоже полно работы, — ровным голосом ответила она, блокируя экран телефона и собираясь встать.              Звук резко отодвигаемого тяжелого кресла раздался мгновенно. Гримболд оказался рядом быстрее, чем она успела подняться. Его лицо, секунду назад искаженное холодным раздражением, вдруг разгладилось, превратившись в маску преданного, побитого щенка. Он опустился перед ней на корточки, схватил ее холодные ладони в свои большие, горячие руки и начал судорожно покрывать их поцелуями.              — Эо, ну прости, прости дурака. Заработался, стресс, сам не понимаю, что несу, — забормотал он, заглядывая ей в глаза с такой искренней мукой, что неподготовленный зритель пустил бы слезу. — Ты же знаешь, как ты мне нужна. Побудь со мной еще чуть-чуть. Мне без тебя даже дышать тяжело. Ну, малыш? Не уходи.              И она осталась. Снова. Как оставалась всегда.              Эодред смотрела на его макушку, пока он возвращался к столу, и тихо, методично препарировала собственную жизнь. Она ведь добровольно сюда шла. Каждый день. Он не тянул ее за собой на аркане и не загонял угрозами — она приходила сама и терпела ровно столько, сколько хотела здесь быть. Наверное, ей просто до одури хотелось быть кому-то нужной. А может, всё еще работали его железные аргументы о том, что панорамное стекло находится под таким углом, что с улицы ничего не видно.              Он не был абсолютным злодеем. Скорее — затравленным борцом, который с юности был вынужден агрессивно выгрызать себе путь к лучшей, статусной жизни. И, к несчастью Эодред, он решил, что именно она должна стать финальной деталью этой его идеальной картинки.              Он осыпал ее вниманием. Делал подарки. Правда, подарки эти были какими-то несуразными, словно купленными не для нее, а для галочки в его собственной голове: дорогие, но удушливые тяжелые духи, от которых ее тошнило; билеты на скучные бизнес-семинары; сертификаты в пафосные спа, куда у нее просто не было времени ходить. Никаких совместных походов в кино, никаких глупых открыток с собаками, никакого смеха у кулера.              И за эти «статусные» подарки он брал то, что считал по праву своим. А «его» вещью она стала некомфортно быстро.              Она до сих пор помнила тот день, когда всё сломалось окончательно. Они были в этом же кабинете. Он сидел в своем рабочем кресле, а она стояла рядом, опираясь на его плечи. На ней было ее любимое легкое платье. Поцелуй начинался вполне невинно, но уже через пару секунд Эодред почувствовала, как его тяжелая, горячая рука уверенно ложится ей на ляжку, грубо сминая ткань и пробираясь выше.              Она инстинктивно дернулась и мягко убрала его руку. Он тут же вернул ее на место. Она снова убрала, на этот раз тверже, и глухо промычала сквозь поцелуй:              — Не надо.              Гримболд мгновенно разорвал контакт. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее снизу вверх — не с извинением, а с таким снисходительным, холодным раздражением, словно она была умственно отсталой.              — Эодред, — процедил он тогда с легкой, злой усмешкой. — Я взрослый мужчина. Мне это надо.              Эта фраза упала в ее личную копилочку травм тяжелым, ржавым гвоздем. Оставшуюся часть того обеденного перерыва она простояла рядом с ним, словно высеченная из камня статуя. Она отключила все эмоции, уставилась в одну точку на стене и просто терпела, пока он по-хозяйски мял ее ягодицы, слюняво целовал шею и брал то, что требовало его тело.              Дальше всё катилось по наклонной. Границы стирались одна за другой. Гримболда в их отношениях смущала лишь одна вещь — корпоративная этика. Точнее, страх быть пойманным и потерять лицо. Если кто-то из коллег вдруг без стука дергал ручку двери его кабинета, Гримболд мгновенно отшатывался от нее, словно от прокаженной, и начинал яростно, ядовитым шепотом отчитывать саму Эодред: «Какого Моргота ты так близко стоишь? Ты нас подставить хочешь?!». Потом, конечно, извинялся, ползая на коленях. А через пару дней в рабочий мессенджер снова прилетало сухое, приказное: «Быстро дуй в мой кабинет! Я устал! И мне нужно снять напряжение».              И этот проклятый круг не размыкался.              Почему она всё это глотала? Ответ был жалок: она искренне не знала, как выглядят здоровые отношения. Ее юношеские романы никогда не заходили так далеко, а перед глазами не было примера нормальной семьи. Отец жил бобылем с тех самых пор, как ей исполнилось четыре, тетя годами тянула лямку вдовства. У Эодред просто не было лекала «нормальности». Поэтому она свято, хоть и с нарастающим физическим отвращением, верила: видимо, эти грубые собственнические замашки, подавление и физический напор — и есть та самая «взрослая любовь» и каменная стена, о которой все мечтают. А то, что от этой стены хочется вымыться с мылом и жесткой мочалкой… издержки производства.              С точки зрения общества он был отличным парнем. Успешный, видный. Он даже официально объявил, что через год они сыграют свадьбу, и отвез ее знакомиться со своими родителями.              К слову, в тот день он снова, на какую-то жалкую секунду, напомнил ей Боромира. Когда Гримболд услышал властный голос своего отца, он весь подобрался и инстинктивно вжал голову в плечи, словно ожидая удара. Впрочем, позже выяснилось, что гондорец и рохиррим были в этом плане абсолютно разными. Если Боромир признавался, что не понимает, почему Денетор так на него давит, ведь отец его и пальцем никогда не тронул, то Гримболд, ставя ей ультиматум о рождении ребенка через полтора года, с особым, темным остервенением прошипел: «Я прослежу, чтобы мой сын никогда не узнал, как выглядит тяжелая бляшка отцовского ремня».              Его родители оказались людьми простыми. Ее встретили молчаливый дед, суровый отец и мать — простая, круглолицая женщина, которой Эодред пришлась по душе. Она задарила потенциальную невестку домашними соленьями и с умилением выдала: «Теперь-то я понимаю, по ком краснели уши моего сыночки, когда я спрашивала про девушку!».              И всё бы ничего, если бы не старый, облезлый семейный кот. Едва увидев Эодред, зверюга выгнула спину, прижала уши и зашипела так яростно, словно сама природа кричала девушке: «Убирайся отсюда побыстрее!».              Но она не убралась. Более того, через неделю она привела его знакомиться с Теоденом и еще жившей тогда с ними Теодвин. Точнее, Гримболд ее заставил. Безапелляционно заявил, что «это правильно — засвидетельствовать почтение тестю». Эодред сильно сомневалась в правильности знакомства с родителями спустя всего две недели после первого поцелуя. Да и, положа руку на сердце, она совершенно не видела Теодена его тестем.              Визит прошел с переменным успехом. Если Теодвин он еще смог немного подкупить своей показной хозяйственностью и умением планировать бюджет да и будущее в целом, то Теоден… Старый рохиррим возненавидел парня с первой секунды. Весь вечер отец изящно и совершенно незаметно для самого Гримболда поносил его, саркастично высказываясь и злобно бухтя в седые усы.              Венцом стала сцена в прихожей. Гримболд, стоя в дверях и будучи абсолютно уверенным в своем успехе, бросил Эодред что-то привычно-приказное, заканчивающееся словами: «Подумай над этим сама».              — «Подумай», — усмехнулся Теоден, прислонившись к косяку. Желваки на его лице ходили ходуном. — Слышишь, Эо? «Подумай». Видишь, твой хозяин просит подумать. Нужно слушаться такого умного парня. Давай, дочка, к ноге.              У Гримболда в голове даже ничего не щелкнуло. Для него картина крепкой семьи всегда выглядела именно так: строгий, деспотичный отец и безвольная, послушная мать. Он даже одобрительно кивнул на слова старика.              Эодред, сгорая от стыда, попыталась мягко вытолкнуть жениха за дверь, чтобы не вызвать его недовольства.              — Ой-ой-ой, какой бойкий щенок у меня получился, — не прекращал свою ядовитую комедию Теоден. — Ты уж прости, дружище. Сам воспитывай. Я видешь, сплоховал. «Подумать», ага. Сейчас, как же.              Старик был свято уверен, что этот сарказм навсегда отвернет дочь от такого «избранника». Но вышло только хуже. Из-за этого визита они с отцом теперь ругались почти каждый день.              Уважал ли Гримболд ее? Нет. Брал ли он то, что хотел? Всегда. Изнасиловал ли он ее в привычном, криминальном понимании этого слова? Нет. Но лишь по одной причине.              Когда его физический напор стал невыносимым, Эодред, загнанная в угол, прикрылась единственным щитом, который смогла лихорадочно придумать: древними традициями своей семьи. Она твердо, глядя ему прямо в глаза, заявила, что до официальной брачной ночи у нее ни с кем не будет полного контакта. Ни-ни.              На самом деле, никакого строгого правила о сохранении невинности у них в семье, конечно же, отродясь не было. Это звучало как абсолютная дикость. Более того, Теоден сам лично — хоть и поздновато, когда дочери стукнуло лет двадцать — с неловким отцовским кряхтением всучил ей пачку презервативов и прочитал короткую лекцию о безопасности.              Вся суть заключалась в том, что сама Эодред совершенно не горела желанием отдаваться первому встречному-поперечному. Ей хотелось чего-то настоящего, надежного, поэтому до своих двадцати шести лет она так и блюла эту негласную «традицию» девственности исключительно по собственной воле и избирательности.              Но Гримболд был до безумия падок на статусность и элитарность. И поверить в то, что гордый, консервативный древний дом Эорла всё еще на полном серьезе практикует подобный архаизм ради чистоты крови, оказалось для него на удивление легко.              Эта выдуманная на ходу ложь действительно спасла ее от проникающего насилия. Но она совершенно не спасла ее от всего остального. Этот запрет ничуть не мешал Гримболду вертеть ею так, как ему хотелось, используя ее в любых других формах для своего удовлетворения.              И самое ужасное, самое пугающее для Эодред заключалось даже не в этом. А в том, что спустя какое-то время она к этому... привыкла. Она адаптировалась к этому фоновому, липкому ощущению тотальной нечистоты. Она поймала себя на том, что даже перестала маниакально, до красных пятен стирать с себя его запах антибактериальными салфетками, запираясь в офисной уборной, и больше не терла остервенело кожу жесткой мочалкой в домашнем душе. Ее психика просто смирилась с этой грязью, заморозила рецепторы, чтобы окончательно не сойти с ума.              Именно поэтому он так стремительно и сделал ей предложение. Не от большой, неземной любви, а чтобы застолбить территорию и гарантированно, легально получить всё через год, обойдя ее нелепые «тараканы».              Пронзительный, короткий свист сквозь зубы вырвал Эодред из тяжелых мыслей.       Она вздрогнула и подняла глаза от выключенного экрана телефона. Гримболд сидел в кресле, откинувшись назад. Он смотрел на нее маслянистым, тяжелым взглядом. Заметив, что она обратила на него внимание, он коротко, по-хозяйски кивнул на свои брюки в районе паха.              — Эй, чего сидим без дела? — усмехнулся он, чуть раздвигая ноги. — Давай, за работу. У меня встреча с заказчиками через десять минут.              Эодред почувствовала, как к горлу подкатывает горькая желчь. Она медленно поднялась с дивана, чувствуя себя так, словно идет на эшафот. «Просто закрой глаза. Просто подумай о чем-то другом. Десять минут», — как спасительную мантру повторяла она про себя, омертвев внутри и опускаясь перед ним на колени на жесткий ворс офисного ковролина.              Правда, мысли в ее голове всё равно путались и омерзительно противоречили сами себе. Особенно в тот момент, когда он властно брал ее за затылок своей широкой рукой и так страдальчески, так жалобно произносил:              — Как же меня достали эти отчеты… Совсем не дают побыть с моей малышкой.              Всё закончилось так же буднично и грязно, как и всегда. Гримболд шумно выдохнул, застегивая ремень, и вдруг брезгливо скривился.              — Моргот, — он похлопал себя по карманам и зло зыркнул на Эодред, которая всё еще сидела на полу, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Где салфетки? Ты что, опять об этом не позаботилась?              — Я… я не знала, что ты сегодня захочешь. У меня с собой нет, — ее голос предательски дрогнул.              Гримболд замер, а затем издал короткий, издевательский смешок. Он посмотрел на нее сверху вниз с таким откровенным превосходством, что Эодред захотелось провалиться сквозь землю.              — Не знала она, — протянул он, опираясь руками о подлокотники кресла. — Ты сама ко мне пришла. Сама с порога полезла обниматься, еще и обиделась, когда я тебя осадил. А теперь строишь из себя невинность? У нас хоть раз по-другому обед заканчивался?              Он окинул ее долгим, оценивающим взглядом, задерживаясь на короткой юбке, задравшейся на бедрах, и глубоком вырезе блузки, который с его ракурса был виден как на ладони.              — Посмотри на себя. Вырядилась так, что всё наружу. Для кого ты так оделась, Эо?              Она судорожно сглотнула, чувствуя себя абсолютно раздавленной его вывернутой наизнанку логикой.              — Для тебя, — еле слышно промямлила она.              — Вот и умница. Хорошая девочка, — тон Гримболда мгновенно смягчился. Он протянул руку и снисходительно, почти ласково пригладил ее растрепанные волосы, словно поощряя послушную собаку.              Его пальцы скользнули ниже, по шее, и властно подцепили край кружевной чашечки бюстгальтера, выглядывающей из декольте. Он слегка оттянул ткань на себя.              — Только вот это, — его голос снова стал жестким, вибрирующим от собственничества, — должен видеть только я. Поняла? Так что начни одеваться целомудреннее. Мне не нужно, чтобы весь отдел пялился на то, что принадлежит мне.              Он резко отпустил кружево, отчего то больно щелкнуло по нежной коже.              — А салфетки в сумке всё равно носи. Ты же женщина, должна думать наперед! — он раздраженно, с грохотом дернул ящик стола, выискивая хотя бы бумажный платок. — Твою мать, Эодред. Мне теперь липко и противно. Как я в таком виде к людям пойду на встречу? Вечно за тобой всё доделывать надо…              Она слушала его бормотание, смотрела на свои мелко дрожащие руки, и внутри нее окончательно умирало что-то очень важное и светлое. Осколки того потерянного мира, в котором можно было просто гулять под снегом, пить кофе и смеяться над нарисованными собаками, сейчас больно, до крови резали ее изнутри.