SLA на любовь

      Конец ноября выдался в Минас-Тирите промозглым, серым и безжалостным. Он наступил как-то слишком резко, окончательно выстудив город и вытянув из людей последние остатки тепла.       А ведь еще в сентябре Эодред казалось, что жизнь делает невероятно крутой, счастливый поворот. Тот отпуск в Лихолесье был похож на яркий, залитый солнцем сон. Чудесный край, величественная природа, утонченные эльфы и… потрясающее местное вино. Это путешествие с тетей Теодвин и сестрой Эовин стало идеальным, спасительным отвлечением от тоски по уехавшему в августе Боромиру и надвигающихся жизненных перемен.       Они смеялись до колик в животе, гуляли по лесным тропам, загадывали желания на все местные приметы. Эовин, раскрасневшаяся и счастливая, восторженно шептала в дупло старого дуба: «Хочу выйти замуж за красивого эльфа!». Эодред на это лишь внешне скептически изгибала бровь, всем своим видом демонстрируя прагматичность, и невозмутимо потягивала вино из высокого бокала. Однако, стоило сестре отвернуться, как она, убедившись, что никто не видит, тоже торопливо и горячо шептала дереву эту дурацкую мантру.       Предмет девичьего желания у них был один на двоих. Да и как тут было не влюбиться, если буквально везде — с билбордов, витрин и огромных предвыборных плакатов — на них смотрел невероятно красивый, высокий блондин с точеным, высокомерным лицом и очень выразительными темными бровями.       «ТРАНДУИЛ», — гласили монументальные буквы под его идеальным портретом. Надпись с предвыборным лозунгом чуть ниже была меньше размером, но ни на грамм не уступала по уровню зашкаливающего эльфийского пафоса: «Ad Mirkwood mallen adwaith!»       Под взором этого лесного кандидата вино пилось легко, как сладкий ягодный компот. Но коварство напитка раскрывалось позже: когда ты пытался встать со скамьи, деревья вокруг внезапно начинали раскачиваться, и нет, это было совершенно не от ветра.       Именно там, среди золотистой листвы, предвыборной агитации и абсолютной беззаботности, ее нагнало рабочее уведомление. Пришло официальное приглашение на вожделенный ассесмент на позицию системного аналитика. HR по видеосвязи, находясь за тысячи километров, строгим голосом вещала, что по возвращении Эодред должна будет явиться в центральный офис, пройти собеседование и доказать свою профпригодность. Но там, в Лихолесье, среди надменных красавцев и красавиц, у нее не было ни капли страха. Не было сомнений. Было лишь огромное, жгучее желание: вот получит она должность, и обязательно выбьет себе проектную командировку в этот лесной край! А что? Ну выучит она этот их певучий эльфийский, велика ли наука для сурового технаря?       Но у судьбы, как водится, было весьма специфическое чувство юмора.       Должность она получила. Ассесмент оказался чистой формальностью — ее знания говорили сами за себя. Но триумфа не случилось. Отсутствие старой шумной команды поддержки, отсутствие друга, с которым можно было выпить кофе за победу (на седьмой этаж, в обитель разработчиков, она больше не поднималась — не к кому), и внезапно прибавившаяся к этим бедам катастрофическая семейная ссора в конце сентября… Все это образовало внутри Эодред пугающую, холодную, зияющую пустоту. И к концу ноября эта апатия достигла своего абсолютного пика.       Она сидела на своем новом рабочем месте, бездумно глядя в монитор, и грустно улыбалась, перечитывая сообщения в личном мессенджере. Уйдя из саппорта на повышение, она не перестала общаться с ребятами, и сегодня именно Хама стал случайной жертвой ее откровенности. Ей пришлось признаться, что красные глаза и опухший нос — это вовсе не осенняя простуда. Она просто проплакала весь вечер.       На экране светилось: Хама: Плакать? Ты умеешь? Шок.

      Вы:

      А ты думал, нет?

Хама: Ну, ты же у нас бесстрашная фурия. Боевой мамук. Гроза пользователей.

      Вы:

      Ты очень удивишься, узнав,

сколько вещей на самом деле

меня пугают…

      По правде говоря, по-настоящему ее пугала лишь одна вещь. Конечно, где-то на подкорке жили страхи увольнения, профнепригодности, маньяков в темных переулках и насилия. Но всё это меркло, съеживалось и казалось несущественным по сравнению с ледяным, всепоглощающим ужасом одиночества.       И к несчастью, она познала его слишком рано. Как и предательство.       Впервые она столкнулась с этим, когда ей едва исполнилось четыре года. У нее не было классической, полной семьи. Для ее отца это был второй брак: первая, горячо любимая жена Теодена погибла много лет назад, подарив жизнь его первенцу, Теодреду. В тот страшный период ему невероятно помогла его родная сестра, Теодвин. Она фактически заменила мальчику мать. А потом в жизни уже немолодого Теодена появилась вторая жена — мать Эодред.       Эодред почти не помнила ее. Отец отзывался о бывшей супруге крайне скупо и совершенно не лестно. И его можно было понять: остаться одному с четырехлеткой на руках, когда ты только-только вышел на вынужденную раннюю пенсию ради ребенка — такое себе удовольствие. Особенно, если эта четырехлетка — неуправляемый ураган. Наверное, он бы и рад был снова переложить часть забот на Теодвин (да она и помогала, как могла), но сама тетя в то время была на сносях, да и характеры у брата и сестры всегда были слишком разными, искрящими при близком контакте.       Впрочем, это не помешало Эодред любить Теодвин как родную мать. Пусть тетя была порой странной, по-рохански сдержанной и немного холодной, но она заботилась о ней. Именно в прошедшем времени — заботилась.       Чтобы понимать всю глубину травмы Эодред, достаточно было знать один факт: родная мать связалась с ней за всю жизнь ровно два раза.       Первый раз — когда Эодред было восемь. Женщина заехала перед Новым годом, сунула ей в руки красивый пакет и исчезла. Внутри лежал красивый блокнот с причудливой эмблемой, мягкая игрушка-коняшка, флакон тяжелых духов с той же эмблемой и какая-то бутылка, которую Теоден, грязно ругаясь сквозь зубы, тут же отобрал и вышвырнул прямо в окно.       Только повзрослев и начав работать, Эодред поняла, что это был за подарок. Обычная сборная солянка, которую каждый год рассылают сотрудникам от корпорации — из разряда «бабе духи, дитям мороженое». Мать даже не удосужилась заглянуть внутрь пакета и хотя бы вытащить оттуда алкоголь перед тем, как отдать его маленькой дочери.       Второй раз весточка пришла 17 мая, прямо в день ее совершеннолетия. Эодред сидела за накрытым столом в кругу семьи, когда зазвонил телефон с незнакомого номера. Будучи общительной девчонкой, она, не раздумывая ни секунды, взяла трубку, ожидая услышать поздравления от одногруппников.       — Эодред?       — Да, это я, — ответила она, улыбаясь гостям.       — Эодред, девочка моя! — на том конце провода заливался патокой тонкий, сладкий голосок. — С днем рождения тебя! Это… это мама.       Улыбка медленно сползла с ее лица. Она слышала слова, но отказывалась понимать их смысл. Женщина что-то щебетала про подарки, обещала золотые горы, но в мозг Эодред намертво впечаталась лишь одна фраза:       — Эодред! Я теперь могу! Я устроила свою жизнь и наконец-то могу о тебе заботиться!       — Спасибо. Мне это не интересно. До свидания, — ледяным, чужим голосом отчеканила Эодред.       Она повесила трубку, натянула обратно дежурную улыбку и громко сообщила затихшему столу: «Опять спам, кредиты предлагают». Ни отцу, ни тетке, ни братьям с сестрой совершенно не обязательно было знать, что звонила женщина, растворившаяся в закате четырнадцать лет назад, потому что у нее, как она тогда выразилась, «не было денег и времени на обременяющие обстоятельства».       От того юношеского удара Эодред смогла излечиться. Отрастила броню. Но вот то, что случилось в конце октября… это сломало ее заново.       У Теодена был скверный характер — это было чистой правдой. Он любил власть, органически не переносил, когда с ним спорили, и был болезненно падок на скандальные политические телепередачи, которые только расшатывали его нервную систему. Наверное, поэтому он давно перестал общаться с другими родственниками, поддерживая связь только с Теодвин. Но их временное совместное проживание этим летом в одной квартире, похоже, добило и эти отношения.       Саму ссору психика Эодред милосердно стерла, оставив лишь рваные, травмирующие вспышки. Кажется, Теодвин после стольких лет вдовства встретила мужчину. Кажется, он оказался женат и предложил ей унизительную роль любовницы. Кажется, Теоден, узнав об этом, сказал что-то невероятно грубое и жестокое. И кажется, Теодвин не осталась в долгу.       Последнее, что четко помнила Эодред — это ледяной октябрьский ливень. Они с отцом идут по улице под дождем. Она судорожно прижимает к груди рабочий ноутбук (потому что завтра деплой, и нужно как-то работать), а Теоден несет на одном плече наспех собранный рюкзак с какой то одеждой, лекарствами и документами. Они брели по лужам и вслух прикидывали, куда им теперь податься на ночь. А перед глазами всё еще стояла картина: Эодред мертвой хваткой держит бьющуюся в истерике Теодвин за запястья, сжимая их до синяков, только бы тетя не бросилась с кулаками на отца.       В тот день они так и не нашли гостиницу, а вернувшись домой под утро, обнаружили абсолютно пустую комнату.       Теоден, мрачно оглядев голые полки, глухо заметил:       — Даже старый сервиз забрала.       А Эодред, глотая злые слезы, мысленно добавила: «И еще кусок моего сердца».       Вся семья тогда словно самоустранилась. Эовин тише воды ниже травы забилась поглубже, панически опасаясь гнева матери. Эомер сутками пропадал на работе, избегая домашних скандалов. А Теодреду… ему было просто по-мужски стыдно так много ныть.       Это предательство было слишком свежим. Новое, престижное рабочее место совершенно не грело. Боромир уехал, оставив ее наедине с этим кошмаром — точно так же, как делали все дорогие ей люди.       Наверное, совокупность всех этих факторов, а главное — растущая внутри черная дыра пустоты, и заставили ее вести себя так, как она вела себя последние два месяца.       Она сломалась, и паттерны ее поведения резко изменились. Макияж стал вызывающе ярким, стрелки — агрессивными. Юбки укоротились до опасного минимума, а поведение стало дерзким, развязным и нарочито легкомысленным. Эодред изо всех сил старалась вести тот же образ жизни, что и раньше с Боромиром: ходила в кино, таскалась по модным выставкам, пила кофе по пятницам. Но в одиночку это больше не приносило никакого удовлетворения. Кофе горчил, а на выставках хотелось выть от тоски.       Ей отчаянно нужно было что-то менять. Зацепиться хоть за кого-то. И перемены нашли ее сами, начавшись еще тогда, в Лихолесье, с одного короткого уведомления в Telegram. Незнакомый номер: Привет, будущая коллега.       На аватарке стоял высокий, широкоплечий мужчина с окладистой светлой бородой — типичный, брутальный представитель Рохана. Эодред узнала его сразу: они когда-то вместе учились в университете, а теперь, судя по всему, оказались в одной корпоративной структуре.       Тогда, в сентябре, она долго смотрела на это сообщение и почему-то не отвечала. Словно шестое чувство, интуиция или само провидение пытались отгородить ее от этого человека. Но упрямство Эодред, помноженное на отчаянное одиночество, оказалось сильнее воли вселенной.       Она ответила. И теперь с этим новым начальником смежного отдела — парнем из ее же альма-матер, просто учившимся на пару курсов старше — ее связывало куда большее, чем общие болезненные воспоминания о зверском сопромате. Она сама, добровольно, шагнула в эту ловушку.       Эодред даже не успела заблокировать экран телефона с открытой перепиской, как чья-то тяжелая, широкая ладонь внезапно и грубо легла ей на заднюю часть шеи, собственнически сжимая пальцы. Девушка не успела ни вздрогнуть, ни обернуться — ее голову властно запрокинули назад, и чужие губы жестко, с напором впились в ее рот.       Эодред не закрыла глаза. Ее мозг, привыкший всё раскладывать по полочкам, мгновенно выдал сухую аналитическую сводку: раз он позволяет себе такое, значит, опен-спейс абсолютно пуст. Иначе этот блюститель корпоративного имиджа и субординации вел бы себя исключительно в рамках приличия.       Он оторвался от нее, шумно выдохнув, и чуть отстранился, свысока оглядывая ее лицо.       — Сопли-то утри, дурочка, — усмехнулся он.       Его большой палец грубовато мазнул по ее щеке, утирая слезы и безжалостно размазывая остатки туши.       — А я… не заметила, — пробормотала Эодред, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто фильм грустный вспомнила…       — Мммм, — протянул он, уже потеряв к причине ее слез всякий интерес.       Одной рукой он листал рабочую почту в своем смартфоне, не отрывая взгляда от экрана, а второй вслепую, по-хозяйски шарил по ее рабочему столу. Его пальцы наткнулись на шуршащую упаковку. Это были конфеты «Лембас», которые Эодред в последнее время поглощала пачками, находя в этом механическом жевании какое-то странное, примитивное успокоение.       — Что это? Ты опять их купила?! — он нахмурился, наконец переведя взгляд со смартфона на сладости.       — А? Да, захотелось. Угощайся, — она попыталась перевести всё в привычную шутку.       — Не, ты же знаешь, я такие не люблю. И тебе не нужно, — он сгреб пачку со стола и, даже не глядя, брезгливо швырнул ее в мусорную корзину под ее ногами. — Мне толстая и прыщавая не нужна.       Эодред молча сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Он хищно стрельнул глазами по сторонам, еще раз убеждаясь, что в офисе никого нет, и снова впечатался в ее губы — быстро, жадно и влажно.       — Жду тебя на обеде. Не опаздывай.       — Хорошо.       — У меня времени нет тебя ждать, встреча в 14:00, — бросил он уже на ходу, поправляя воротник идеально выглаженной рубашки.       — Поняла, приду.       Как только его широкая спина скрылась за стеклянными дверями коридора, Эодред судорожно выдохнула. Она с остервенением вытерла губы рукавом блузки, стирая чужую, липкую влажность, и искренне, до глубины души не понимала: почему поцелуи в губы так популярны в кино и книгах, если в реальности они всегда такие слюнявые и противные?       Из урны под столом на нее сиротливо смотрел выброшенный «Лембас». Ей отчаянно хотелось достать его и съесть. Но еще больше ей хотелось кого-то им угостить. Мысль о том, что Боромир был бы ужасно расстроен, узнав, что в мусорке сейчас пропадает целая пачка отличных конфет, уколола стремительно и больно. Она мысленно потерла это пораженное, ноющее место где-то под ребрами и заставила себя отвернуться от урны.       Хватит. Эодред мотнула головой и вернулась к открытому окну со спецификацией на мониторе. В конце концов, помимо того, что она бездарно протупила пол-утра, занимаясь самокопанием и жалостью к себе, теперь ей нужно было успеть пообедать и добежать в другое крыло, в кабинет Гримболда. И желательно сделать всё это вовремя, потому что получать нагоняй ни от нового босса, ни от сурового Гримболда за сорванный досуг ей совершенно не хотелось.