Моя

«Красный пояс вокруг небес,

Темный поезд пронзивший лес,

И ночь без огня.

Мертвый холод и белый снег,

Острый голод и быстрый бег,

Сухие глаза, без дна, без дна,

И долгая ночь без сна, без сна.

Я дарю их, я дарю на счастье».

Настя Полева «На счастье»

Зима в этом году выдалась морозная и снежная, с буранами да метелями. Снегу намело под самую крышу бани. Возле дома, конечно, расчищали, откидывая снежную массу подальше, чтоб весной не подтопило погреб. А вокруг всей бани чистить — ещё чего не хватало! Будто других дел нет. Прочистили лишь тропинку, которая с каждым снегопадом становилась больше похожа на узкий коридор. Динке нравилось медленно шествовать по этому коридору, представляя себя в величественном снежном городе. Казалось, что это и не глухомань в Богом забытом месте, а самый настоящий сказочный город с теремами и башенками. И в каждом тереме и башенке обязательно по прекрасной принцессе! А как иначе? Сказка же! «А я кто тогда? — думала она, разглядывая снежные отвалы по сторонам. — Стражница? — и утвердительно кивала сама себе. — Конечно, стражница, которая караулит принцессу, не давая подобраться к ней ни одному дракону!» Сворачивая с открытого пространства к лесу, Динка не удержалась и плюхнулась на спину. Замахала руками, сгребая и прибивая снег, пока не решила, что уже достаточно. Вполне себе сносный ангел получился. Как его делать, ей показала бабка Нина в первую же зиму, как объявилась у них в доме. С тех пор Динка при каждой своей вылазке на охоту оставляла повсюду вот таких снежных ангелов. Пусть охраняют их территорию, маленькие сторожевые. Как назло, день сегодня выдался неудачным, на ужин ничего добыть не удалось. Если так дело и дальше пойдет, снова придется сидеть на снытной похлёбке. Разве что Галина сама не соберётся за добычей и не подстрелит какую-нибудь крупную дичь. На оленей и лосей Динка охотиться не могла с тех пор, как убила лосиху, а маленький голодный лосенок пришёл искать защиты к их дому, не зная, что именно эти люди погубили его мать. Он так и остался с ними, вырос в огромную красавицу Герду. Её молоко помогло пережить не один суровый год. Динка любила и знала лес, как свои пять пальцев, считай, выросла в нём. А ещё он был красив в любое время года, а зимой особенно. Вот и сейчас берёзки, сосны да ёлки стояли в тонких серебристых одеяниях. Каждая ветка, каждая хвоинка переливалась в солнечных лучах, будто усыпанная мельчайшими алмазами. А воздух какой! Дышать — не надышаться! Прозрачный и вкусный. Вокруг стояла удивительная, почти звенящая тишина. Лишь изредка её нарушал лёгкий шелест ветра в ветвях или треск замёрзшей ветки. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ажурные кроны, рисовали на снегу причудливую мозаику теней и бликов. Внезапно из-за дерева выскочил заяц. Его белые уши настороженно подрагивали. Динка медленно достала из колчана стрелу, натянула тетиву, прицелилась… Но в последний момент опустила лук. Заяц вёл себя слишком странно. Создавалось впечатление, что он совсем не боится человека, а просит у него защиты, будто там, впереди, таилась более грозная и неминуемая опасность. «Что видишь, косой? — мысленно спросила девушка. — Кого чуешь?» Динка задержала дыхание и медленно огляделась по сторонам. Тишина. Нет никого. Да и сама она никакой опасности не чувствовала. Закинув лук за спину, она, ускоряясь, продолжила свой путь. Начинало смеркаться и нужно было обязательно успеть засветло добраться до дома. Девушка разогналась по лыжне, завидев впереди горку, хотела скатиться с ветерком, да ещё и подпрыгнуть, словно на трамплине. И вот она уже летит вперёд, расставив руки, представляя себя птицей, а потом приземляется, слегка согнув ноги в коленях. Вдруг раздался треск, и правая лыжа сломалась ровно посередине, показывая зазубрины с обеих сторон. Нога, больно ударившаяся о лежащий под снегом внушительных размеров камень, начала сильно ныть в районе щиколотки. Динка стянула валенок и ощупала ногу. Нет, всё в порядке — ни перелома, ни вывиха. По спине, вдоль всего позвоночника вдруг пробежал озноб — предвестник надвигающейся опасности. Динка подхватила лыжи, попыталась идти по лыжне быстрее, но рыхлая, не накатанная тропа в некоторых местах не выдерживала даже её лёгкого веса, того самого, который Галина называла «куриным». Проваливаясь по колено, Динка каждый раз хотела взвыть от сильной боли в ноге. Волк появился внезапно, словно из ниоткуда. Он стоял метрах в двадцати впереди на лыжне. Щерился, скалил зубы и пока тихонько порыкивал. И Динка поняла, что это конец, потому что убежать она не сможет, а достать стрелы и лук волк ей просто не даст. Нападет сразу, как только рука потянется за спину. Тогда Динка упала на колени, выгнула горбом спину, широко открыла рот, показывая зубы, и принялась громко рычать. Рык, по-настоящему звериный, откуда только взялся у неё! Волк резко замолчал, недоумённо посмотрел на неведомую зверушку, оказавшуюся у него на пути, и начал медленно пятиться назад. Затем и вовсе развернулся и медленной трусцой побежал прочь. Динка попыталась подняться на ноги, но резкая боль в голеностопе свалила её назад в снег. Перед глазами замелькали разноцветные шары, одни из них большие, другие маленькие. Они хаотично двигались, сталкиваясь друг с другом, становились то меньше, то больше. Один, ярко-оранжевого цвета, завис на ёлке и слепил глаза. «Белка, — подумала Динка. — Как тогда перед шаровой молнией». От этих белок добра не жди. Всегда что-то плохое случается. Два года назад она приняла за белку молнию, которая сначала перекатывалась по ветвям огромной сосны, потом соскользнула по стволу и прилетела почти Динке в руки. Потом молния застыла, крутясь перед её лицом, словно показывая: «Смотри, какая я красивая!» Динка мысленно просила: «Улетай, улетай…» И молния, будто поняв, что здесь ей не рады и красоту её не оценили, медленно поплыла к дверям и так же неторопливо скрылась за ними. Вот и теперь ей казалось, что это молния снова прикидывается, только теперь белобрысой девчонкой в ярко-красном платье. Динка словно была и в сознании — вон и пролесок виднеется, — и всё же морок окутывал разум и тело. Невиданной красоты девушка трогает лицо, горячим дыханием греет её руки. Тепло плавно скользит прямо под кожей и проникает к самому сердцу. — Кто ты? — шепнула Динка, и ей казалось, что губ она и не размыкала вовсе. — Я твоя… — Моя…- пыталась удержать вновь ускользающее сознание Динка. Где ж мне тебя искать, моя? Девушка рассмеялась, и смех эхом рассыпался по всему лесу. Звонкими колокольчиками отскочил от вековых сосен и улетел ввысь — туда, где небо и предзакатное солнце, которое медленно клонилось к горизонту, окрашивая снег в розовые тона. *** В доме пахло дымом, хвоей и похлёбкой. Динка, прихрамывая, переступила через порог, быстро захлопнула за собой дверь, чтобы не выпускать тепло, и прислонилась к ней спиной. Галина сидела за столом и штопала тулуп. Пламя лучины дрожало на стенах, рисуя причудливые тени и будто лесные духи, пришедшие вслед за Динкой, подглядывали сквозь щели. — Что так долго? Не иначе как крупную добычу выслеживала? — голос Галины насмешливый, но не злой. — Ногу сильно зашибла и лыжу сломала, — буркнула Динка. — Опять? Не напасёшься на тебя лыж! — заворчала женщина. — Ужинать будешь? Там похлёбка осталась, мы с Ниной поели уже. — Попить бы чего-нибудь. — Ну так возьми и попей. Динка зачерпнула ковшом воды из ведра. Руки слегка дрожали. Прислонилась боком к тёплой печке. Хорошо. Тихонько позвала Нину, знала, что та не спит, ждёт её, волнуется. — Ба, я с тобой лягу, ладно? — Испугалась чего, стрекоза? — Нина поднялась и села на полатях, опустив вниз распухшие ноги. — И не шепчитесь там. Что за привычка! Дурацкая! — донеслось из-за стола, где сидела Галина. — Ба, я волка в лесу встретила, но он меня не тронул, убежал. А ещё… — Динка запнулась, раздумывая, говорить ли всё или утаить, — Девушка мне привиделась… сначала белка, потом девушка. — Белка, Динушка, это к вестям, не знаю только, к плохим ли иль хорошим. — Ногу то давай сюда, полечу, да мазь с полки достань. Нина низко склонилась над Динкиной ногой. Её пальцы скользили по коже, гладили, а губы шептали что-то быстро-быстро, не то заговор, не то колыбельную. Потом густо намазала ногу мазью и завязала тряпицей. — Завтра пройдёт — Так уж и завтра, — ухмыльнулась девушка. — Ба, а ты колдовала сейчас? — Нет, — ответила Нина, но уголок рта чуть заметно дрогнул, и Динке показалось, что она лукавит. *** Динка часто думала: откуда взялась Нина в их доме? Не пришла — явилась. В тот год зима началась рано, и уже к середине ноября лес стоял под снегом, а река схватилась крепким льдом. Однажды утром Динка проснулась от запаха можжевельника и другого, незнакомого, но невероятно вкусного. Как потом оказалось, это были лепёшки. На печи, укутавшись в старый платок с облезлыми кистями, сидела незнакомая старуха. Она помешивала что‑то в чугунке, и пар поднимался ровным облачком, будто она управляла им силой взгляда. — Ты кто? — спросила Динка. — А ты не видишь? — усмехнулась старуха. — Я — та, кто вовремя пришёл. Галина потом рассказывала: — Ночью стучится кто‑то. Тихонько так в окошко, словно скребётся. Выхожу, а там она стоит. Вся в снегу, как сугроб с глазами. Говорит: «Пусти, девка. Мне тут пожить с вами надо». И, веришь ли, я её пустила. Словно кто меня отодвинул, а её за руку в дом втащил. Так Нина поселилась у них. Никто не знал её прошлого, только то, что она сама о себе рассказала. А говорила она о себе редко и обрывками, будто камешки в воду кидала. Со временем Динка собрала эти обрывки в одну историю — не целиком, но достаточно, чтобы понять: бабка Нина бежала, как и они с Галиной от эпидемии. Жила в большом городе, Северной столице — Санкт-Петербурге. Работала в университете, преподавала там русский язык студентам. Что такое университет и студенты Динка знала, как и то, что на свете существовал не только русский язык, а ещё великое множество разных языков и наречий, Галина в своё время много ей рассказывала, как был устроен мир до такого, как всё рухнуло и людям пришлось прятаться и выживать. Нина скиталась по лесам, жила в охотничьих зимовьях, кормилась тем, что даст природа и остатками охотничьих припасов. А потом она пришла сюда, в дом Гали и Динки. Бабка Нина не просто поселилась, она перестроила весь быт и уклад их маленькой семьи. С нею стало душевнее, теплее и спокойнее. На двери повесила пучок сушёного зверобоя и рябиновые гроздья — «от незваных гостей». В углу у печи поставила глиняный кувшин с водой и шептала над ним по утрам. Напротив двери в левом углу пристроила потемневшую от времени старинную икону, доставшуюся ей от прабабки. Научила Динку читать следы на снегу: где заяц пробежал, где сохатый прошёл, а где стадо кабанов. Показала, как делать снежных ангелов: «Они не просто так. Это печати, стрекоза. Охранные грамоты, какие в старину были. А тут видишь, мы их сами делаем». Учила Динку видеть то, что скрыто: как отличить обычный ветер от надвигающейся пурги, когда грозу да страшный ураган ждать, какие травы собирать на рассвете, а какие только в полнолуние. Почему иногда в лесу кажется, что за тобой кто‑то идёт, но следов нет. «Лес — он живой, — говорила Нина. — И если с ним говорить, он ответит. Но слушай не ушами. Слушай сердцем». И Динка ей верила. Нина видела в ней что‑то своё — ту же диковатую свободу, ту же связь с лесом. Она знала: девочка вырастет и станет хранительницей дома, леса, если её вовремя научить. Потому и показала, как оставлять снежных ангелов. Потому и рассказывала разные истории — настоящие и придуманные. Однажды Динка спросила: — Ты колдунья? Или тебя этому в твоём университете научили? Нина усмехнулась: — Жизнь меня научила, стрекоза. Колдунья колдует да людям вредит. А я… я просто умею видеть и знаю, как просить. И как не получить в ответ больше, чем просила. Иногда ночью Динка просыпалась от шёпота за печкой. Нина говорила с кем-то тихо, быстро, на языке, которого Динка не понимала. Но спрашивать не решалась. Знала: некоторые тайны раскрываются только тогда, когда ты к ним готов. А была ли к ним готова Динка, она и сама не знала.