Fate/Battle Faceted Glass

Они вывалились из ниоткуда прямо посреди музыкального класса. Яркий солнечный свет заполнял зал через большие витражные окна, ослепляя и заставляя зажмуриться. В этом помещении воздух был совершенно иным — не спёртым, не пропитанным каменным холодом Камелота, а тёплым, пыльным, с лёгким ароматом старого дерева, лака и едва уловимым запахом кофе из автомата. Класс оказался просторным, с высокими потолками, расписанными причудливыми нотами и музыкальными символами. Вдоль стен стояли тяжёлые дубовые шкафы со стеклянными дверцами, за которыми угадывались инструменты. В центре, на небольшом возвышении, стоял рояль — чёрный, лакированный, он поблёскивал в лучах солнца. Пожилая преподавательница за роялем, видимо, только что дирижировала — рука её так и застыла в воздухе. А на сцене, полукругом, сидели люди. Человек десять — ученики музыкального факультета, в мантиях и шляпах, с нотами в руках и инструментами на коленях. Все они смотрели на внезапно материализовавшуюся компанию. Смотрели с таким выражением, будто у них на глазах стена разверзлась и явила миру пришельцев с другой планеты. — Твою ж дивизию, — выдохнула Кли, потирая глаза. Её взгляд упал на гитарный чехол у стены. Не думая ни секунды, она подошла, расстегнула молнию и вытащила акустическую гитару — старую, с потёртым грифом и слегка пожелтевшими колками. Кли привычным движением перекинула ремень через плечо. Гитара мягко скользнула по бедру и прижалась изгибом к её телу, уютно устроившись на тёмной ткани юбки. Ремень слегка задел белоснежную блузку, примяв воротник. Она рассеянно поправила его, но мысли уже устремились к предстоящему звуку. Пальцы сами легли на струны. Большой палец правой руки скользнул по басовой струне «Ми». Низкий, чуть глуховатый звук наполнил комнату, но тут же растаял. Она внимательно слушала эхо в воздухе, и её длинные, изящные пальцы коснулись головки грифа. Указательный палец легко опустился на колок, слегка дрогнув при повороте. Затем большой палец снова тронул струну. Звук начал настраиваться, становясь ниже и напряженнее. — Кли, мать твою, не время! — зашипел Кефир. — Цыц, зануда, — огрызнулась она, но пальцы продолжали подкручивать колки, подстраивая звук. — Нервы надо успокоить. — Нашла время нервы успокаивать! — взвилась Леа. — Мы в неизвестно где, с трупом, нас сейчас… Она не договорила. Потому что в этот момент одна из учениц, сидевшая ближе всех, перевела взгляд с гитары в руках краснокожей девицы на Франкенштейн — и закричала. Франкенштейн держала тело Мартина. Оно лежало в её руках, накрытое простынёй из «спальни» Сейбер. Из-под ткани виднелась рука с побелевшими пальцами и край окровавленной рубашки. — ТАМ ТЕЛО! — заорала ученица. — ТАМ ТРУП! ЛЮДИ, ТРУП! Началось то, что Кли про себя окрестила «полный абзац». Кто-то побежал к выходу, сбивая по пути пюпитры. Кто-то заорал «ВРАЧА! СКОРУЮ!». Кто-то вцепился в телефон, трясущимися пальцами набирая экстренный номер. Преподавательница рухнула обратно на стул за роялем и начала мелко трястись, бормоча что-то невнятное. Парень с виолончелью, наконец, поймал выроненный смычок и теперь просто сидел с открытым ртом, глядя в одну точку. — Да твою ж мать! — рявкнула Кли, забыв про гитару. — Валера, не стой столбом! Леа, спрячь свою Франки-Монстрика! Но Леа и сама растерянно озиралась по сторонам. Франкенштейн замерла с телом на руках, не зная, то ли исчезать, то ли стоять на месте. Кефир пытался заслонить собой Кли, хотя от кого — непонятно. Проня и Валера Младший, единственные, кто сохранял полное спокойствие, с любопытством обнюхивали ножки стульев. Есенин и Та Миу оказались умнее: переместившись из книги, они почти сразу стали невидимками, используя преимущество Слуги. — Ой что будет теперь, — пробормотала Валера, глядя на мечущихся людей. — Что же делать… — За школой! — выкрикнул Кефир, который вдруг сообразил, что окна выходят на знакомый двор. — Я знаю это место! За школой, у забора! И начался хаос. Все бросились к дверям, расталкивая ошеломлённых учеников. Франкенштейн, уже невидимая, проскользнула следом, унося тело. Кефир тащил за собой Кли, которая всё ещё сжимала чужую гитару. Леа крепко держала Валеру. Валера Младший, не понимая, что происходит, но чувствуя всеобщее смятение, бросился за остальными. Проня, воспринимая всё как игру, бежала следом. В этой суматохе, в этом вихре криков, топота и льющегося из окон солнечного света никто не заметил, как от группы отделилась одна фигура. Меркуриус Сатурн. Он не побежал. Он просто отступил в сторону, за тяжёлую портьеру у окна, и замер там, наблюдая. «Как забавно» — думал он, глядя, как его спутники исчезают в дверях. — «Как по-человечески забавно. Паника, крики, беготня. Никто даже не оглянулся. Никто не спросил: «А где старик?» Он усмехнулся. «И хорошо. Так даже лучше.»

***

Они выскочили на улицу, и весна обрушилась на них. Прохладный, пряный воздух, пропитанный ароматом талой воды и свежих почек. Аллея, что тянулась от музыкального корпуса к главным воротам, была подобна живописной картине. Земля, недавно освободившаяся от зимнего плена, оделась в нежные оттенки зелени. За ещё голыми деревьями, угадывались очертания старинного особняка — главного здания академии, с башенками и шпилями, раскрашенными в коричневые и багряные тона. Леа остановилась, тяжело дыша, и оглянулась на музыкальный корпус. Из окон всё ещё доносились крики, но здесь, на аллее, было почти тихо. Только ветер шуршал листвой да где-то каркала ворона. — Нас видели, — Леа была бледнее обычного, что для гомункула вообще-то сложно. — Нас видели все. С трупом. Она осеклась, глядя на свои руки. Магическая форма, которую она создала для маскировки, никуда не делась — только теперь, при дневном свете, она выглядела ещё более нелепой, с вычурными гербами и золотым шитьём. — Нам надо уходить, — подала голос Кли. — Сейчас же. Пока они не... — Поздно, — перебил голос Есенина из пустоты. Потому что вдалеке, со стороны главных ворот, послышался вой сирены. — Что нам делать? — голос Валеры дрожал. — Чёрт, — выдохнул Кефир. — Чёрт, чёрт, чёрт... — Надо... — начала Леа и осеклась. Протяжный, нарастающий вой, врезался в весеннюю тишину, разрывая её на части. Кто-то из студентов, толпившихся у входа в музыкальный корпус, обернулся. Кто-то побежал навстречу. А они всё стояли. Секунда. Две. Десять. Звук сирены становился всё громче и ближе, наполняя их сердца тревожным гулом. — Бежим, — выдохнула Кли, сжимая гитарный гриф. — Бежим, пока они... — Нет, — перебила Леа. — Мы передадим его им. — Что? — Кефир поднял на неё испуганный взгляд. — Они же... они начнут спрашивать... — Мы расскажем, как было — Леа говорила быстро, чеканя каждое слово. — Придётся готовиться к допросам полиции. — Леа права, — подал голос Есенин. — Нельзя умалчивать об убийце. — А нас самих не упекут в тюряжку? — испуганно спросила Кли. — Спокойно, — голос Леи прозвучал жёстко, почти как у настоящего командира. — Франкенштейн, ты здесь? Из пустоты раздалось тихое рычание — подтверждение. — Тело с тобой? Ещё одно рычание. — Хорошо. Положи тело на землю. Вон там, у того дерева. И оставайся невидимой. Остальные... — Леа обвела взглядом свою разношёрстную компанию: краснокожую Кли с украденной гитарой, её бывшего парня с двумя собаками, Валеру с мопсом на руках. — Остальные просто молчите. На усыпанной листвой траве, под старым дубом с облетающей кроной, материализовалось тело Мартина. Простыня сбилась, открывая бледное лицо с закрытыми глазами. Он выглядел спящим. Только слишком бледным. Слишком тихим. — Прости, — Франкенштейн беззвучно прошептала, оставаясь невидимой. — Мы найдём его. Обещаем. А потом она поднялась, отошла к остальным — и они стали ждать. Машина скорой влетела на аллею и затормозила метрах в десяти от них, взвизгнув тормозами и подняв тучу листьев. Из кабины выскочили двое — водитель в синей форме и фельдшер с чемоданчиком. — Где пострадавший?! — крикнул фельдшер, озираясь по сторонам. — Нам сказали, здесь... Он осекся, увидев странную компанию. Девушка с красной кожей, прижимающая к груди гитару. Бледная, почти прозрачная аристократка в нелепой форме. Девчонка с мопсом... И ни одного раненого. — Где пострадавший? — повторил он уже менее уверенно. Леа сделала шаг вперёд. Её голос — холодный, звонкий, с той особой аристократичной интонацией, которая не терпит возражений — прозвучал на удивление спокойно: — Произошла трагедия. Один из студентов... погиб. Тело находится там, — она кивнула в сторону старого дуба. — Мы вышли встретить вас, чтобы проводить. — А вы... — начал водитель. — Мы свидетели, — отрезала Леа тоном, не допускающим дальнейших расспросов. — Студенты этой академии. Мы вышли... чтобы прийти в себя. Это было шоком для всех нас. Фельдшер и водитель обменялись быстрыми взглядами и ринулись к дереву. На мягкой, едва пробивающейся траве, среди причудливых извилистых корней старого дуба, лежал человек. Тело юноши, будто высеченное из белого мрамора, покоилось на этом природном ложе. Фельдшер мягко опустился на колени, руки его дрожали. Дрожь была не от напряжения, а от вида столь молодого и безжизненного тела. Он приложил пальцы к шее. Лицо фельдшера омрачилось — пульса не было. Водитель уже разворачивал носилки. Машина скорой помощи, въехавшая на аллею, стала тем магнитом, который притягивает человеческое внимание быстрее любого объявления. Сначала из дверей музыкального корпуса, где всё ещё клубился ужас и непонимание, вышли самые смелые. Потом подтянулись те, кто просто проходил мимо по своим делам. А затем, словно ручейки, впадающие в реку, к старому дубу потянулись студенты и преподаватели со всей округи. Они подходили по одному, по двое, группами. Кто-то всё ещё сжимал в руках нотные тетради, кто-то держал недопитый кофе в стаканчике, кто-то просто застыл на месте, прикрыв рот ладонью. Воздух, ещё минуту назад напоённый весенней свежестью, теперь казался спёртым, тяжёлым, пропитанным тревогой. — Что случилось? — шёпотом спросила девушка в очках, пытаясь разглядеть что-то сквозь спины впереди стоящих. — Говорят, кого-то сбила машина, — ответил ей парень с тубой в руках. — Да нет же, сердце! У молодых сейчас часто... Шёпот рос, множился, ветвился, обрастая самыми невероятными подробностями. Кто-то уже успел пустить слух о массовом отравлении в столовой, кто-то шептал про несчастный случай на репетиции. И вдруг этот многоголосый, тревожный гул пронзил один-единственный голос. Крик. Яростный, не верящий, разрывающий горло: — Это же был Буханка?! Тишина. Та звенящая, неестественная тишина, которая приходит только в самые страшные мгновения. Тяжелее любого крика. Все — студенты, преподаватели, даже фельдшер с носилками — повернули головы в одну сторону. Высокий парень в форме, тот самый, что кричал, стоял, вцепившись в плечо своей девушки. Его лицо побелело так, что казалось, ещё немного — и он сам рухнет замертво рядом с телом. — Это Буханка... — повторил он уже тише, почти беззвучно, одними губами. — Он уже неделю числится пропавшим без вести... И тишина рухнула. Словно плотину прорвало. Словно воздух, застывший в ожидании, вдруг взорвался тысячей осколков. — Буханка? Тот самый Буханка, с клуба садоводства?! — Нет, нет, нет, только не он... — Он всем помогал! Всегда! Помните, как на первом курсе он... — Мартин? Наш Мартин Воханка? Да вы врёте! — Буханка... Буханочка... Гул нарастал, превращаясь в сплошной, неумолимый рёв толпы. Кто-то из девушек уже не сдерживал рыданий — они повисали на плечах подруг, сползая по ним, как подкошенные. Парни стояли, сжав кулаки так, не в силах принять эту новость. Преподаватели — суровые, всегда собранные педагоги — смотрели на тело под дубом с выражением детской беспомощности на лицах. Имя, прозвище, ставшее родным для всей академии, металось над толпой, как птица с подбитым крылом. Оно врезалось в сознание, заставляя сердце сжиматься от несправедливости происходящего. Потому что Буханка был своим. Тем, кого все знали. Тем, чья улыбка освещала коридоры академии магии ярче любых софитов. А теперь он лежал там, под старым дубом, на молодой весенней траве, которая только-только начала пробиваться к солнцу. Лежал, укрытый чужой простынёй, с лицом, обращённым к небу, которое он так любил. — Буханка... — это слово теперь звучало не как имя, а как молитва. Как проклятие. Как последнее «прощай». Весна, только что обрушившаяся на них своей пряной свежестью, вдруг показалась всем фальшивкой. Как она смеет цвести, когда сердце академии остановилось? Как смеют набухать почки, когда Мартин больше никогда не сможет ими любоваться? И над всей этой картиной — над рыдающей толпой, над застывшими в оцепенении преподавателями, над глупой, вычурной формой Леи, над краснокожей Кли с украденной гитарой, над мопсом Валеры, который вдруг жалобно заскулил, — над всем этим нависла тишина старого дуба. Дуба, ставшего последним пристанищем для того, кого все любили. Для Буханки.