Fate/Battle Faceted Glass

      Всё произошло с безжалостной, бюрократической быстротой. Двое мужчин в одинаковых синих комбинезонах с отточенными, безэмоциональными движениями погрузили тело на носилки. Это был он — тот самый мальчик, который ещё недавно смешил всех на перемене своими шутками, теперь же лежал в непроницаемом чёрном мешке. Его лицо было бледным и безжизненным, а глаза, которые ещё недавно искрились весельем, теперь были закрыты навсегда.       Змейка-молния сомкнулась с резким, финальным звуком, похоронив внутри последнюю улыбку. Когда металлическая каталка с грохотом закатилась внутрь машины и тяжёлые двери с лязгом захлопнулись, мир вокруг словно погрузился в безмолвную тьму. Стало ясно, что с его уходом свет в этом мире действительно померк.       Скорую проводили взглядами. Красные огни ещё мелькали за воротами, когда сирена, наконец, затихла, растворившись в весеннем воздухе где-то на подъезде к городской магистрали.       Толпа не расходилась.       Они стояли на мощёной площади перед главными воротами академии — студенты, преподаватели, случайные прохожие, застывшие в том особом оцепенении, которое наступает, когда смерть вторгается в обыденность слишком внезапно. Кто-то всё ещё всхлипывал, уткнувшись в плечо соседа. Кто-то просто смотрел в пустоту, не в силах поверить. Пожилая преподавательница вокала, та самая, что дирижировала в музыкальном классе, стояла чуть поодаль, и мелко, беззвучно тряслась.       Леа оглядела свою разношёрстную компанию. Франкенштейн, всё ещё невидимая, стояла где-то рядом — Леа чувствовала её присутствие, как чувствуют тепло от пламени. Глупая Валера, с мокрыми от слёз ресницами, бессмысленно смотрела на пустое место на асфальте, будто силой взгляда могла вернуть всё назад. Она прижимала к груди мопса, и Валера Младший, единственный, кто, кажется, вообще не понимал трагизма момента, с любопытством таращился на проезжавшую мимо машину. Кефир застыл, глядя на ворота, за которыми скрылась скорая. Его хаски Проня сидела у ног, навострив уши, и тихо поскуливала.       И тут тишину разорвали первые, неуверенные звуки гитары. Это была Кли. Хулиганка Кли, с разбитыми костяшками пальцев и вечно колючим взглядом, прижимала к себе акустическую гитару. Её красная кожа, обычно казавшаяся вызывающей, сейчас, в лучах весеннего солнца, отливала чем-то почти человеческим — тёплым, живым, уязвимым. Она смотрела вслед уехавшей машине, и лицо её было непривычно серьёзным.        Она перебирала струны, сбивалась, искала нужный аккорд. Её губы беззвучно шевелились, вспоминая слова. Это была та самая песня. Его песня. Та, что он всегда напевал, заряжая всех своей верой. Нежно, очень медленно, она перекинула гитару поудобнее. Пальцы скользнули по грифу, проверяя строй. Большой палец правой руки тронул басовую струну «Ми» — низкий, чуть глуховатый звук поплыл над площадью, врезаясь в закатную тишину. — Нестройная, — пробормотала Кли. — Но ничего.       Она подкрутила колок. Ещё раз. Ещё. И вдруг, резким движением, пальцы сами сложились в знакомую последовательность:

F Am G

      Простые, чистые аккорды, такие же ясные и светлые, каким был он.       Аккорды полились — простые, светлые, узнаваемые с первых же нот.

C G F      C G F

— Ты... — прошептала Леа, отрываясь от своих мрачных мыслей.       Её взгляд встретился со взглядом Кли, и в нём читалось не удивление, а стремительное, болезненное осознание. Аристократка хлопнула ладонью по складкам своей юбки, отбивая такт. Раз-два. Раз-два.       Те, кто стоял ближе всех, вздрогнули. Кто-то охнул. Кто-то замер, боясь дышать. Кли запела.

C G F      C G F

— Hey, hey... Hey, hey... Hey...       Голос у неё оказался неожиданно чистым. Не тот прокуренный, хрипловатый, каким она обычно переругивалась с Есениным или огрызалась на Кефира. Другой. Тот, что, возможно, прятался где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и нарочитой грубости.       А потом из толпы, сквозь застывшее горе, нерешительно протиснулись пятеро. Впереди — девушка с розовыми длинными волосами, Лекс, та самая. Рядом — Бурага, с покрасневшими от слёз глазами, Каротта, Лю Ни и Редмонд. — Это его любимая песня, — сказала Лекс. Голос её дрогнул, но она справилась. — Он всегда её напевал. В библиотеке, в столовой, даже на лекциях, когда думал, что никто не слышит. Говорил, что она... как газировка. Лёгкая. Счастливая. — «Soda Pop», — добавила Бурага и вдруг всхлипнула, прикрывая рот ладонью. — Он говорил, что жизнь должна быть как сода — шипеть, искриться, быть вкусной, даже если пузырьки щиплют горло. — Он обожал этот мультик, — с грустью сказала обычно угрюмая Каротта. — Я видела плакат с «HUNTR/X» на дверце его шкафчика. После просмотра он стал настоящим фанатом K-POP.       Кли кивнула.

C G F C

— Don't want you, need you... Yeah, I need you to fill me up...       Лекс тихо, почти шёпотом, но подхватила: — Masigo masyeo bwado... Seonge chaji ana...       Бурага присоединилась. Потом Каротта. Затем Лю Ми. И — Редмонд, чей обычно звонкий голос сейчас срывался, но она пела, пела, не останавливаясь. — Got a feeling that, oh, yeah... You could be everything that... That I need, taste so sweet...       Кли вела. Её пальцы бегали по струнам, выдавая ритм, тот самый, лёгкий, искристый, как пузырьки газировки. Гитара в её руках звучала так, будто всю жизнь ждала именно этой минуты. — Every sip makes me want more, yeah!       Теперь пели уже не только пятеро.       Леа бессознательно хлопнула ладонью по складкам своей юбки, отбивая такт. Раз-два. Раз-два. Её горло сжалось, но первый звук всё же вырвался наружу — тихий, надтреснутый. Затем — ещё один, громче.       К ним присоединилась Валера. Она не сразу поняла слова, путалась в мотиве, но пела с такой искренней, детской жаждой верить, что это не конец, что её фальшивые нотки лишь придавали хору пронзительности. Она всхлипывала, утирала кулаком слёзы и снова подхватывала мелодию, будто это заклинание, способное вернуть друга.       Кто-то из толпы — парень в форме музыкального факультета — шагнул вперёд и запел в голос, не стесняясь, не боясь. Его поддержал ученик рядом. Потом ещё один. Потом — профессор Колдрейк, тот самый, что ещё час назад читал лекцию о магических цепях. Он снял очки и стоял, запрокинув голову, и пел вместе со всеми.

You're all I can think of

Every drop I drink up

You're my soda pop, my little soda pop

Cool me down, you're so hot

Pour me up, I won't stop

You're my soda pop, my little soda pop

My little soda pop

      Сотни голосов. Студенты, преподаватели, случайные прохожие — все пели. Пели так, что, казалось, стены академии дрожали. Так, что птицы взлетали с деревьев, оглушённые этой волной звука. Пела даже пожилая преподавательница вокала, та, что чуть не умерла от страха в музыкальном классе — она стояла, выпрямившись, и её сильный, поставленный голос вплёлся в общий хор, как дирижёрская партия. — YOU'RE MY SODA POP! MY LITTLE SODA POP!       Кли улыбнулась. Впервые за долгое время — настоящей, тёплой улыбкой. — Cool me down, you're so hot! Pour me up, I won't stop!       Есенин, всё ещё невидимый, стоял рядом с ней. Он смотрел на свою Мастершу — на эту странную, дикую, краснокожую дриаду, которая украла чужую гитару и устроила стихийный концерт посреди траура, — и в груди у него разрасталось что-то тёплое, огромное, невыразимое словами. — You're my soda pop! My little soda pop!       Где-то на балконе музыкального корпуса, за тяжёлой портьерой, стоял Меркуриус Сатурн. Он смотрел на поющую толпу, и в глазах его мелькнуло что-то странное. Не досада. Не раздражение. А может быть... тень сомнения? — Глупо, — прошептал он одними губами. — Петь посреди траура...       Но рука его, лежащая на подоконнике, дрогнула.       Потому что в этой глупости была сила. Та самая, которую не измерить магическими цепями. Та, что делает людей людьми.       А внизу, на площади, Кли заканчивала песню.       Последний аккорд повис в воздухе, дрожа, не желая затихать. Толпа замерла. В этой тишине, наступившей после сотен голосов, было что-то священное. Что-то, что не нуждалось в словах.       Кли медленно опустила гитару. Струны ещё вибрировали, и этот тихий, затухающий звон казался самым правильным прощанием. — Прощай, Буханка, — сказала она негромко. — Пусть твоя газировка всегда шипит.       И в этот момент, откуда-то сверху, с неба, упал солнечный зайчик. Он скользнул по толпе, по заплаканным лицам, по мокрым от слёз щекам, по гитаре в руках Кли — и исчез.       Так, словно кто-то там, наверху, улыбнулся.       Так, словно Мартин, их Буханка, их маленькая сладкая булочка с корицей, обретший покой прощался со своими друзьями.       Валера Младший вдруг звонко залаял, задрав мордочку к небу. Проня подхватила громким воем.       И все, кто стоял на площади, не сговариваясь, подняли головы.       Солнце висело высоко в небе. Весна дышала полной грудью.       А где-то далеко, на подъезде к городу, скорая с телом юноши въезжала в новые сумерки, унося с собой того, кто так любил жизнь. И мир остался без него — прохладный, осиротевший, но на мгновение скреплённый этой прощальной, сладкой песней.       И тут Валера, всё ещё всхлипывая и утирая нос тыльной стороной ладони, прошептала сквозь слёзы: — Он... он научил меня любить «Графон». Я думала, что пиксельные игры — это венец всего... а он показал мне такие миры... без полигонов... хотя я ему так и не смогла признаться в том, что он был прав.       В её голосе слышалась не просто грусть, а благодарность за целую вселенную, которую она прежде не замечала.       Леа, обычно гордая и уверенная в себе, теперь стояла, ссутулившись и опустив плечи: — Он видел во мне не искусственное создание и не титул моего покровителя. Он видел... меня. И подарил первую книгу — тот самый французский роман, — она замолчала, и все поняли: с этого момента героиня книги и она сама стали неразделимы. Это было не просто воспоминание, а признание: наконец кто-то увидел её душу.       В воздухе повисла тонкая, пронзительная ностальгия. Эту тихую, почти священную гармонию нарушил голос Кли. Она не смотрела на них, взгляд её был прикован к месту, где исчезла машина, а на губах играла странная, неуместная улыбка. — А я лишила его девственности.