Fate/Battle Faceted Glass

Она проснулась от холода и навязчивого, монотонного голоса, что врезался в сознание сквозь свинцовую пелену похмелья. Она ещё не жила — лишь существовала, едва удерживаясь в полуобморочном состоянии. Она тщетно пыталась согреть, растирая ладонями, немевшие плечи. Голова раскалывалась. Каждый новый слог незнакомого голоса ударял в виски молотком. С трудом приоткрыв один глаз, она только сильнее зажмурилась: всё вокруг плыло мутным пятном, а дневной свет безжалостно резал сетчатку. Мир упорно не желал принимать чётких очертаний, и она снова закрыла веки, отдаваясь на волю тошноты и головокружения. Победа далась нелегко: ухватившись за мокрые от росы ветви куста, она сделала попытку подняться. Но тело, непослушное и чужое, тут же предательски подкосилось, и она грузно шлёпнулась обратно, ударившись затылком о что-то неумолимо твёрдое. — Ай, блядь!.. — выдохнула она, больше с досадой, чем с болью. — К-кто здесь?! — донёсся испуганный голос. Она поняла: именно этот голос сводил её с ума последние минуты. — Это ты там бубнил, будто мантру читал? — прошипела она сквозь зубы, протискиваясь сквозь колючие ветки. — У меня голова сейчас взорвётся! Взгляд её наткнулся на пару расширенных, полных ужаса глаз. Незнакомец, не дав рассмотреть лицо, метнулся прочь с воплем. Она успела заметить лишь мелькание худой фигуры в длинном, похожем на монашескую мантию балахоне.Она осталась сидеть в недоумении, потирая затылок. — У меня что-то на лице?.. Пальцы скользнули по коже: упругая, молодая, с мясистыми щёчками. Всё на месте. Разве что чуть опухшие глаза выдавали в ней бывалую пьяницу.Худая фигура растворилась в утреннем тумане, а вместе с ней постепенно отступила и головная боль. Лишь изредка лёгким эхом отдавалось в висках в такт карканью вороны где-то вдали. Собравшись с силами, она наконец поднялась на ноги. Кроссовок скользнул по мокрой земле, но на этот раз равновесие удалось удержать. Глаза, постепенно привыкшие к свету, открылись. Мир наконец обрел очертания — и предстал во всей своей мрачной красоте. Кладбище. Заброшенный погост, где надгробия, поросшие мхом, косились, словно пьяные. Чёрные деревья с голыми ветвями тянулись к свинцовому небу. Земля пахла утренней сыростью и прелыми листьями, лёгкий туман цеплялся за подол её толстовки и за поверхности надгробий, словно не желал отпускать. Воздух стоял неподвижный, вязкий, безмолвный. — Ну и ну... — пробормотала она. — После весёлой ночи — оказаться здесь? Сюрприз так сюрприз. Она сделала пару шагов по тропинке и застыла. Взгляд упал на землю. — Пентаграмма?.. — вырвалось шёпотом. На брусчатке чернел круг, начерченный чем-то густым и багровым. Внутри извивались символы, непонятные и жуткие, будто пульсирующие. По спине пробежал холод. Остатки хмеля исчезли мгновенно, и она протрезвела до кристальной ясности.Рядом валялся пожелтевший клочок бумаги. Она с гримасой брезгливости подняла его за уголок. — Что ещё за хрень?.. Буквы на нём были незнакомы. Но губы сами начали повторять их, словно под диктовку. Голос зазвучал тихо, с металлическим оттенком. Мир на миг замер: даже ворона умолкла. Земля дрогнула, символы вспыхнули красным — и погасли. Она моргнула. — Фигня какая-то, — фыркнула, скомкав листок. — Честное слово, надо бросать пить на кладбищах. Но шаг сделать не успела. Впереди туман сгустился, вырисовывая фигуру. Мужчина в поношенном, но чистом костюме. Поверх жилетки был надет распахнутый плащ. Волосы цвета спелой ржи, растрёпанные, глаза — пронзительные, голубые. Несколько секунд он молчал, словно втягивая холод в лёгкие, а потом произнёс, голосом мягким, прокуренным: — Война... за Грааль? Мне казалось, я уже своё отвоевал. Или и после смерти покоя нет?.. Его взгляд упал на неё — и задержался. В усталых глазах вспыхнула искра интереса. Он видел не просто девицу, а дикую, первозданную красоту. Кожа — алая, как закат, волосы белые, спутанные, будто корни дерева, усыпанные вишнёвыми цветами. Лицо наглое, возмущённое, но полное силы. Она нахмурилась. — Ты чё уставился, мужик? Не видел дриад на райончике? Или тебя в детстве корова боднула? Он моргнул — и улыбнулся, мягко, с искоркой. — Прости, дитя леса. Твоя красота способна сбить с рифмы и не такого. Позволь представиться: Слуга, класс «Кастер». Моё имя — Сергей Есенин. Русский поэт и песенник. Она хмыкнула. — Есенин? Тот самый, что в учебниках по литературе? Ну, зашибись... Поэт опешил, но улыбка лишь стала теплее. — К несчастью или счастью — именно он. А ты? — Кли. Просто Кли. И без пафоса, ясно? — Ясно, — кивнул он серьёзно, хотя глаза всё равно светились. — Ты как берёза: она может расти криво, но всё равно остаётся светлой. — Ну, началось... Поэт, блин, — закатила глаза она. — Если уж ты теперь мой... этот... слуга, надо тачку найти. — Машину? Ты водишь? — Как два пальца обоссать! — ухмыльнулась Кли. — Я за руль села раньше, чем с подгузника слезла. — Это... тревожит. — вздохнул Кастер и пошёл следом. Они шли по кладбищенской дорожке: Кли пинала камни, Кастер читал надгробья вслух, будто стихи. На заросшей парковке под слоем грязи ждала старая девятка. — Вот она, моя ласточка! — хлопнула по крыше Кли, и с неё свалилась охапка листьев. — Сейчас заведём. Ключ провернулся, мотор кашлянул и замолк. — Ну давай, кочерыжка ржавая! — заорала Кли, гремя по рулю. — Я тебя тут же похороню, если не заведёшься! Девятка закашлялась, включила дворники — и вдруг рявкнула мотором. Из трубы повалил чёрный дым. — Видал? — Кли победоносно выпрямилась. — Я же говорила! Кастер, смеясь, облокотился на капот: — Ты с ней разговариваешь, как с мужиком, который вернулся домой поздно пьяным. — Так она и есть мужик, — рявкнула Кли. — Упрямый, старый и вечно мандящий! Машина затарахтела, повезла их прочь от кладбища, оставляя за собой клубы дыма, похожие на траурную ленту. — Сначала — рюмочная, — объявила Кли. — Там клюквенная настоечка — бомба. И «пыж» к ней. Это селёдка, если чё. Кастер одобрительно кивнул: — Селёдочка... почти как родина на закуску. Он посмотрел на неё чуть пристальнее, и в улыбке прозвучало обещание: — Пусть нас ждёт война. Но пусть начнётся она — со стакана. Кли одобрительно усмехнулась. Проехав какое-то расстояние в тишине, девушка вдруг задалась вопросом. — А этот Грааль... это что вообще такое? — крикнула Кли через грохот мотора, ловко обходя колею. — Чаша там какая-то, да? На что она тебе сдалась, поэту? Новые рифмы искать? Кастер, до этого погружённый в созерцание проплывающих за окном полей, вдруг обернулся. Его взгляд сделался отстранённым, словно он смотрел не на Кли, а сквозь неё. — Грааль? — он произнёс это слово мягко, растягивая гласные, словно пробуя его на вкус. — Для каждого он свой. Для воина — сила. Для мага — знание. Для святого — чудо... — Он помолчал, глядя на мелькающие за окном берёзы.— Для меня же... — голос его дрогнул, став тише и пронзительнее.— Для меня он, быть может, — возможность исправить одну-единственную строку. Ту, что была написана неверно. Или вернуться в тот единственный день, чтобы прожить его иначе. Не уйти... — Он резко оборвал себя, и его лицо снова озарила привычная, чуть печальная улыбка. — Впрочем, это уже не важно. А вот что более важно, для чего Грааль нужен тебе? Кли на секунду задумалась, свернув на разбитую грунтовку. — Ну, если она может исполнять желания, — сказала она шутя, — я бы для начала хотела чтоб у моего папахи мухоморы не червивели. А то вечно половину урожая выбрасывать приходится. Кастер рассмеялся — искренне, по-мужски, раскатисто. — Вот это желание! Здорово! — Он одобрительно хлопнул ладонью по потрескавшемуся пластику дверцы. — Лучше всякой мировой славы. Практично и с душой! — А то! — самодовольно хмыкнула Кли. — Ну, ладно... раз уж ты такой умный, значит, знаешь, где эту штуковину искать? А то мы так до вечера можем кататься. — Есть правила. — начал он, и в его голосе появились новые, властные нотки, которых она раньше не слышала. — Их нужно знать, иначе мы просто сгинем первыми, даже не поняв, откуда пришёл удар. — Валяй уже. — буркнула Кли, но прислушалась, слегка сбросив газ. — Это Война, — начал он прямо, без прикрас. — Война Священная. Семь Мастеров. Семь Слуг. Каждый Мастер — маг, как ты... ну, или как получилось в твоём случае. Каждый Слуга — величайший герой прошлого, призванный сражаться. Как я. — Семь таких, как ты? — Кли свистнула. — Веселуха! — Веселуха, — сухо согласился Кастер. — Но каждый из нас принадлежит к одному из семи классов, определяющих наши силы и роль в битве. Я — Кастер. Заклинатель. Моя сила — не в клинке, а в заклинаниях и знаниях. — Значит, ты типа мой колдун? — уточнила Кли. — Именно так. Другие классы — Сейбер, Арчер, Лансер, Райдер, Ассасин и Берсеркер... У каждого свои преимущества и слабости. Мы должны вычислить их, прежде чем они вычислят нас. — А цель? — спросила Кли, уже вовлекаясь. — Цель — уничтожить всех остальных. Последняя выжившая пара — Мастер и Слуга — получает Грааль. Он исполнит любое их желание. Абсолютно любое. Он помолчал, давая ей осознать. — Сражаться мы будем не только с другими Слугами. Их Мастера — маги, часто могущественные и коварные. Они будут охотиться и на тебя. Ты — моё слабое место, источник моей силы и моё уязвимое звено. Без тебя я исчезну. — То есть меня тоже будут пытаться грохнуть? — уточнила Кли, и в её глазах промелькнула искра. — Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого. — Именно, — тень улыбки тронула его губы. — Есть ещё Командные Заклинания. Три знака на твоей руке. Они могут приказать мне сделать что угодно, даже против моей воли. Дать мгновенную силу или заставить подчиниться. Используй их с умом. Это твоя, пожалуй, единственная козырная карта. — Поняла, — кивнула Кли, уже строя планы. Девушка посмотрела на узоры, что появились на её руке — Значит, так: ищем этих магов и их слуг, мочим их, пока они не замочили нас. А если что — тыкаю в тебя пальцем и говорю «сделай всё красиво». — Примерно так, — рассмеялся Кастер. — Но помни: мы не одни такие умные. Все остальные пары думают точно так же. Доверять нельзя никому. Только друг другу. Кли на мгновение встретилась с ним взглядом, затем хмыкнула и снова вжала газ в пол. — Ну, что ж... — сказала она, и в её голосе звенел азарт. — Значит, война так война. Держись, Серёга. Покажем этим Хоки-Покерам, где раки зимуют! Наша взяла! Он посмотрел на Кли с лёгкой тревогой, смешанной с любопытством. — Не страшно? Та лишь громче вжала газ в пол. Девятка взвыла и рванула вперёд. — Мне? — фыркнула она. — Да я с медведем в бане парилась, пока мы вместе медовуху распивали! Какие-то колдуны с их фокусами меня точно не напугают. Держись, Серёга! Сейчас покажу тебе, что значит настоящая русская магия — магия езды по просёлочным дорогам на всём что скрежет и дымится! Кастер ухватился за ручку двери, и его смех смешивался с рёвом мотора — дикий, свободный и на удивление счастливый. Казалось, в этом безумном заезде с дриадкой-хулиганкой он на мгновение забыл всю свою вечную тоску.       «А может, — подумал он, глядя на её профиль, — тоска и не нужна вовсе. Может, достаточно просто ехать. Куда-то. С кем-то. Надрывая мотор и матерясь на ухабах.»       Девятка взревела, подпрыгнула на очередной колдобине и скрылась за поворотом, оставив за собой только сизый дым и запах бензина, смешанный с утренним туманом.