Fate/Battle Faceted Glass

      Жизнь Юто Сато, словно кропотливо вытканное полотно абсурдных закономерностей, неумолимо внушила ему одну неизменную истину: если существует хоть малейшая вероятность того, что что‑то может пойти не так, — будь то самый ничтожный, едва уловимый изъян в стройной цепи событий, — оно непременно пойдёт не так, с удручающей неизбежностью, будто сама судьба взяла на себя обязательство скрупулёзно испытывать каждый его шаг на прочность. Но и этого, как выяснилось, было недостаточно: стоило лишь чему‑то одному сорваться в бездну нелепых обстоятельств, как тут же, словно по заранее составленному вселенскому сценарию, в небесах зарождался зловещий блик — и вот уже к Земле стремительно приближалась комета, начиненная до самых краёв динамитом, с тщательно выверенной траекторией, будто лично одобренной высшими силами исключительно для того, чтобы умножить и без того неисчислимые страдания Юто Сато, превратив его существование в бесконечную череду катастрофических неудач. Он неподвижно сидел в салоне чёрного, неприлично дорогого лимузина «Toyota Century», словно заключённый в роскошную, безупречно отполированную клетку, где даже воздух, казалось, был лишён права на звук. Он ощущал, как пот — холодный, липкий, предательский, будто тайный вестник надвигающейся беды — неторопливо стекает по позвоночнику, пробираясь под мятое худи, которое уже давно утратило всякий намёк на уют и теперь лишь подчёркивало неловкость момента.       Рядом, развалясь на кожаном сиденье, восседал источник всего его текущего ужаса. Дядя. Тора Такараки. Человек, чье имя в определенных кругах произносили шепотом, а в остальных — предпочитали не произносить вовсе. Офицер штаба полиции императорского дворца, командующий полицией Зимодзю. А для Сато — вспыльчивый, непредсказуемый родственник с пугающей привычкой решать вопросы силой, подозревать всех в заговорах и периодически «устраивать сцены» до желания, когда хочется залезть под стол. — Украли! — рявкнул Такараки, с такой силой ударив кулаком по подлокотнику, что звук раскатился по салону, подобно удару гонга. Лимузин, однако, даже не дрогнул — столь безупречной была его конструкция, столь невозмутим оставался его ход, будто ничто в мире не могло нарушить его царственное скольжение по ночным улицам. — Прямо из сейфа в моём кабинете! Древний свиток! Ценный артефакт! Я его у одного контрабандиста за немалые деньги выцарапал!       Сато съёжился, изо всех сил стараясь стать ещё незаметнее, почти раствориться в обивке сиденья. Свиток… Тот самый, что источал запах тлена, будто сам был воплощением забытых времён. Тот самый, что годами пылился в кабинете дяди, пока Сато, изнывая от ощущения собственной никчёмности и безысходности, не решился на отчаянный шаг. В тот день тётка Такараки велела ему вынести мусор из кабинета — и Сато понял это поручение… по-своему. — И знаешь, племянник, — дядя медленно повернул к нему лицо, и в его узких, зорких глазах заплясали те самые параноидальные огоньки, которые Сато знал слишком хорошо, — у меня есть подозрение. Подозрение, что это дело рук внутренних врагов! Кто‑то из моих же подчинённых, кто‑то, кто жаждет подорвать мой авторитет, ослабить парламент! Возможно, даже… — он понизил голос до драматического шёпота, от которого по спине Сато пробежал ледяной озноб, — агенты заговорщиков!       «О, боже, он сейчас достанет пистолет и начнёт стрелять в потолок машины», — молнией пронеслось в голове у Сато. Он лишь выдавил из себя нечто вроде «угу» и поспешно уставился в окно, где мелькание фонарей сливалось в размытые полосы света. В душе он отчаянно молился, чтобы лимузин наконец‑то прибыл в пункт назначения — куда угодно, лишь бы вырваться из этого напряжённого пространства.       Лимузин плавно свернул в район, который при самом благожелательном раскладе можно было назвать «неблагополучным», но в действительности он являл собой самый настоящий трущобный квартал — место с циничным и многозначительным названием «Сото‑Ёкоро», явно намекавшим на знаменитый увеселительный квартал Зимодзю. Здесь неоновые огни были дешёвыми и мигающими, словно сбившиеся с ритма сердца, а тени… О, эти тени двигались слишком быстро, будто скрывали в себе нечто живое, нечто настороженное, готовое в любой момент скользнуть прочь или, напротив, наброситься из темноты.       Наконец машина плавно остановилась у здания, над входом в которое висела вывеска с лаконичным названием «Балл Принцесс». — Ну вот и приехали! — громогласно провозгласил Такараки, обрушивая ладонь на плечо Сато с такой силой, что тот едва не сложился пополам, ощутив, как внутренности подпрыгнули к горлу. — Поднимайся, my little boy. Пора тебе посмотреть на жизнь взрослых. Настоящую жизнь, а не то жалкое подобие, что ты привык называть своим существованием! Ты, да я, и «Балл Принцесс»! — Д‑дядь… я… я никогда не был в таких местах! — запинаясь и судорожно сглатывая, выдавил из себя Сато, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. — И мне… мне пора домой! Ого, взгляните на время! Уже девять вечера! — Он отчаянно вскинул руку, демонстрируя несуществующие часы на запястье, с такой панической убеждённостью, будто объявлял о наступлении апокалипсиса или введении чрезвычайного положения. — Пора баиньки!       Такараки разразился хриплым, раскатистым смехом. — Девять вечера! Ох, youth today! В девять вечера жизнь только начинается! — Он с ловкостью бывалого завсегдатая открыл дверь и буквально швырнул Сато в хостесс, не дав тому ни мгновения на сопротивление. — Спать ты ещё успеешь, когда станешь старым и никому не нужным. А пока — учись быть мужчиной! Женщины, выпивка, разговоры о высоком… или о низком, смотря по настроению! Это очищает душу и закаляет дух! Особенно дух! — Он подмигнул с таким многозначительным выражением, что Сато мгновенно ощутил подступающий к горлу комок тошноты, будто проглотил живую рыбу, бьющуюся в отчаянной попытке вырваться.       У входа их уже ждали. И это были не просто девушки — нет, перед ними предстали хостесс, облачённые в изысканное, дорогое кимоно, чьи ткани переливались в приглушённом свете, словно чешуя мифических созданий. Их причёски, уложенные в сложные, почти архитектурные узлы, казались произведением искусства, а улыбки — отточенным оружием, способным одновременно очаровать и обезоружить. — Такараки‑сама! Добро пожаловать обратно! — проворковали они слаженным хором, их голоса звучали как мелодия, выверенная до последней ноты. — О, и с молодым господином! Какая честь! — добавила одна из них, легко скользя вперёд и бросая на Сато взгляд, полный игривого любопытства.       Они окружили их с грацией хищных птиц, чьи движения были одновременно плавными и расчётливыми, направляя гостей вглубь заведения. Воздух здесь был густым, насыщенным ароматами дорогих духов, терпкого табака и чего‑то сладко‑приторного, отчего у Сато закружилась голова. Он чувствовал себя словно сардина, брошенная в аквариум с экзотическими рыбами, — крошечный, уязвимый, совершенно не вписывающийся в этот яркий, чуждый ему мир.       Зал поражал простором — высокие потолки, украшенные резными деревянными балками, создавали ощущение воздуха и свободы, будто гости находились не в закрытом помещении, а под открытым ночным небом. Мягкое, приглушённое освещение исходило от шёлковых абажуров, свисающих на тонких шнурах; их тёплый янтарный свет ложился на полированные деревянные столы и лакированные панели стен, придавая интерьеру благородный, чуть винтажный шарм. В дальнем углу, у невысокой сцены, музыкантка перебирали струны сямисэна, и мелодия, тонкая, как шёлковая нить, оплетала зал, добавляя ему ещё больше таинственности и уюта. Вдоль стен тянулись ниши с низкими диванами, обитыми тёмно‑зелёным бархатом, а в центре зала располагались отдельные столики, накрытые белоснежными скатертями. Несколько из них уже были заняты: за одним компания пожилых мужчин в строгих костюмах оживлённо обсуждала что‑то под мерный звон бокалов; за другим пара — мужчина в дорогом кимоно и женщина в серебристом платье — вела тихий, интимный разговор, время от времени обмениваясь улыбками.       Хостесс скользили между столиками с безупречной грацией, их движения были выверенными, почти танцевальными. Они не ходили — они плыли, едва касаясь пола мягкими подошвами гэта, их кимоно шелестели, словно крылья благородных журавлей. В руках они держали подносы с изящной фарфоровой посудой, крошечными закусками и пиалами с ароматным саке.       Их голоса — тихие, мурлыкающие — сливались в единый фон, похожий на воркование экзотических птиц: — Ваш заказ, господин… — Может, добавить ещё льда?.. — О, вам так идёт этот цвет!..       Каждая хостесс умела мгновенно уловить настроение гостя: кому‑то достаточно было лёгкого кивка, кому‑то — долгого, многозначительного взгляда, а кому‑то — шутливого замечания, от которого на лицах появлялись улыбки. Они были не просто обслуживающим персоналом — они были дирижёрами этого маленького мира, где каждый гость чувствовал себя особенным, а реальность размывалась в дымке благовоний и приглушённого смеха. Такараки с его племянником усадили в полузакрытую кабинку — уютное, отгороженное от общего зала пространство с низкими столиками и мягкими подушками, устланными шёлковой тканью. Такараки, не теряя ни секунды, развалился на своём месте с видом человека, которому принадлежит весь мир: широко расставил локти, небрежно откинулся на спинку, жестом властного хозяина жизни велел подать саке и закуски.       Сато же сидел, скрючившись, втянув плечи, будто пытаясь сделаться невидимым. Он мечтал только об одном — провалиться сквозь татами, исчезнуть, раствориться в воздухе. Каждая деталь этого места — приглушённый свет, аромат благовоний, далёкие звуки музыки — лишь усиливала его тревогу.       И вот, спустя несколько минут, к их столику подошла ещё одна девушка.       Её движения сразу выделялись на фоне прочих хостесс. Не было той приторной плавности, того нарочито грациозного скольжения по залу. Её походка была… эффективной. Целенаправленной. В каждом шаге чувствовалась чёткая задача, будто она не несла поднос, а выполняла миссию.       Она подняла взгляд.       Зелёные глаза — холодные, ясные, словно два осколка льда. Бирюзовые пряди, выбивающиеся из строгой, но изящной причёски, добавляли её облику едва уловимую ноту бунтарства. Лицо — невозмутимое, фарфоровое, лишённое малейших признаков волнения. Сато почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Сердце заколотилось где‑то в горле, грозя выпрыгнуть наружу.       ОНА.       Девушка из «Почтового Чрева». Его спасительница. Его… внезапная и мучительная любовь. Радость, стыд и паника смешались в нём в один невнятный ком, сдавивший грудь так, что стало трудно дышать. Анастасия увидела его. Её глаза, скользнув по нему, на мгновение застыли. В них мелькнуло тот самый ледяной взгляд, что был в подвале. Мастер. Соперник.       Но её лицо не дрогнуло. Легенда была превыше всего. Она — хостесс «Пан-сан», временно работающая в «Бале Принцесс». У неё есть долг. Огромный долг. И она обязана его вернуть. — Добрый вечер, уважаемые господа, — её голос был низким, вежливым, но в нём не было ни капли подобострастия. — Меня зовут Пан-сан. Приятно видеть новых лиц.       Она поставила поднос и, вопреки этикету, не дожидаясь приглашения, плавно опустилась на подушку рядом с Такараки.       Такараки оценивающе хмыкнул, прищурившись. — О! Новая птичка! И взгляд — pure eagle eye. Мне нравится. Откуда будешь, darling? — Из далёких северных краёв, — уклончиво ответила Анастасия, её взгляд на миг скользнул по медалям и значкам на кителе Такараки. Высокопоставленный офицер полиции. Опасность. — Ищу… новые впечатления. И возможности. — Ха! Все вы тут ищете возможности! — громко рассмеялся Такараки, хлопнув ладонью по столу. — Ну что ж, раз ты такая смелая, то и выпить должна со мной что‑то достойное!       Анастасия не стала листать меню. Она уже изучила его вдоль и поперёк, вычислив самый эффективный путь к выполнению дневной нормы выручки. Её действия были отточены до автоматизма — как у солдата на поле боя. — Для гостя вашего уровня, — сказала она, глядя Такараки прямо в глаза с твёрдой, почти вызывающей уверенностью, — единственно достойный выбор — Dom Pérignon. Винтаж, конечно. Он подчеркнёт ваш статус. И… поможет нам лучше узнать друг друга.       Сато ахнул, едва сдержав возглас. Краем глаза он видел цены в меню. Та бутылка стоила как его месячная аренда. Или три новых диска для игровой консоли.       Такараки задумчиво почесал подбородок, а затем грохнул ладонью по столу с таким звуком, что вздрогнули фарфоровые чашечки. — Отлично! Нечего тут с кислым саке мелочиться! Дай‑ка две! Одну — чтобы познакомиться, вторую — чтобы закрепить знакомство!       Анастасия едва заметно кивнула, мысленно прибавляя к своей «норме» пять нулей. Цель по выручке за вечер выполнена на 400 %. И она не собиралась на этом останавливаться.       Путь Анастасии в «Бал Принцесс» был не личным капризом, а неумолимой цепочкой последствий — следствием экономического коллапса, который безжалостно перемалывает чужие судьбы.             Всё началось с гаража. Всё началось с гаража. Старого и обшарпанного, но уже казавшимся родным — последним бастионом независимости. Там, за пыльными воротами, жила её мечта: передвижная лавка «Такояки‑Тайфун». Не просто тележка с едой — это был шанс обзавестись оружием для Священной Войны. Она вложила в это всё: усилия, время, смысл жизни и прямой долг перед родиной. Но один бой с Лансером — и от гаража остались лишь руины, а от тележки — груда покорежённого металла.       Так появился долг. Огромный, давящий, словно могильная плита. Господин Танака, владелец помещения, не был жестоким человеком — он просто следовал правилам. «Бизнес есть бизнес», — сказал он, глядя на неё без злобы, но и без сочувствия. Сумма оказалась неподъёмной.       Тогда она пошла в «Почтовое Чрево». Работа была тяжёлой, но честной: сортировать посылки, таскать коробки, следить за порядком. Она надеялась, что за пару недель покроет хотя бы треть долга. Всё пошло под откос, когда к стойке подошла женщина с заказом на семнадцать пакетов. Она вела себя нагло и дерзко, требуя примерять всё на месте. Когда Анастасия поймала её на краже шёлковой блузки, женщина сбежала, но позже устроила скандал, пригрозив связями — её муж оказался высокопоставленным чиновником. Начальство, получив звонок «сверху», уволило Анастасию без разбирательств. Анастасию выставили за дверь с мизерным расчётом.       Следующая попытка — презентация элитных ножей в дорогом бутике. «Работа для элегантных девушек с хорошей дикцией», — гласило объявление. Анастасия подумала: это шанс. Она выучила характеристики каждого ножа, отработала улыбку, подобрала строгое платье. Но в самый ответственный момент, когда она демонстрировала гостям достоинства японского дамаска, её случайно кто-то толкнул. Нож соскользнул — и вот уже антикварная мраморная стойка украшена глубокой царапиной, а её сердце падает куда‑то в бездну. Ущерб оценили. Сумма оказалась в десять раз больше, чем стоимость разбитой тележки. Фраза «придётся искать дополнительную подработку» постепенно трансформировалась.       Сначала — в «нужно найти что‑то стабильное». Потом — в «главное, чтобы ничего нельзя было сломать». А в конце концов — в отчаянное: «где платят много и сразу».       Так она оказалась в «Бале Принцесс».       Здесь не нужно было носить тяжёлые коробки или демонстрировать ножи. Здесь её оружием были улыбка, голос и умение читать людей. Здесь она могла заработать за вечер столько, сколько в других местах пришлось бы копить месяцами.       Конечно, это было… непривычно. Притворяться, играть роль, улыбаться тем, кто вызывал у неё лишь отвращение. Но долг не знал жалости, а легенда — «Пан-сан, хостесс из северных краёв» — давала ей шанс выжить.       И вот теперь она сидела напротив Такараки, мысленно подсчитывая, сколько бутылок Dom Pérignon приблизят её к свободе. А рядом — Сато, соперник в Священной Войне, чей взгляд она чувствовала затылком.       «Ещё немного,» — думала она, разливая саке с безупречной грацией. — «Ещё немного — и я смогу начать всё заново.» — Позвольте предложить вам ещё одну бутылку Dom Pérignon, Такараки‑сэнсэй, — произнесла она с лёгкой полуулыбкой, глядя ему прямо в глаза. — Сегодняшний вечер слишком хорош, чтобы ограничивать себя.       Такараки откинулся на подушку, расхохотался гулко и заразительно, хлопнув ладонью по столу так, что задребезжали фарфоровые фужеры. — Ха! Такараки‑сэнсэй? — он смахнул слезу от смеха. — Call me Tiger, Пан‑тян! Так меня зовут друзья. А ты… ты — my type. В тебе heat, настоящий огонь!       Он подмигнул, явно наслаждаясь моментом, и жестом велел принести ещё шампанского. — Как пожелаете, дорогой Tiger, — её голос остался ровным, почти медоточивым, но в глазах мелькнул холодный расчёт. — Тогда позвольте предложить вам особое сопровождение к Dom Pérignon… У нас есть редкий сорт икры из Хоккайдо. Идеально подчеркнёт букет. — О, да! — Такараки хлопнул в ладоши. — Давай всё самое лучшее! Сегодня мы празднуем!       Сначала Сато сидел, сжавшись в комок, пытаясь стать невидимым — настолько ему было неуютно в этом мире шёлковых кимоно, дорогого алкоголя и многозначительных взглядов. Но постепенно что‑то внутри него начало меняться.       Сладкое элитное шампанское, которое дядя настойчиво подливал в его фужер, текло по венам, размывая острые края тревоги. Восторженное хихиканье хостесс, их мягкие, ободряющие улыбки, приглушённый свет, музыка — всё это сплеталось в единый поток вседозволенности, где правила обыденной жизни теряли силу. Страхи отступали один за другим: тревога за будущее — растворялась в тепле напитка; паранойя по поводу дядиного гнева — таяла под натиском всеобщего веселья; ужас перед возможной войной — тонул в беззаботном смехе окружающих.       Алкогольный туман окутал его сознание мягкой пеленой, и вдруг — словно щёлкнул невидимый переключатель. Сато почувствовал прилив неожиданной смелости, почти эйфории. Он поймал взгляд Анастасии — тот самый, ледяной, но почему‑то ободряющий. И в этот момент что‑то внутри него взорвалось фейерверком безудержного веселья.       Он вскочил так резко, что подушки под ним взлетели в воздух. Схватил палочки для суши, с торжествующим воплем засунул их в ноздри — и начал нелепо подпрыгивать, изображая моржа на льдине. Его движения были неуклюжими, почти абсурдными: руки‑ласты, голова, мотающаяся из стороны в сторону, нелепые «бивни» из палочек. Хостес весело рассмеялись — искренне и звонко, как смеются от чистого удовольствия. Одна из них прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать веселье, другая согнулась, схватившись за живот, и слёзы потекли по её безупречно нанесенному макияжу.       Анастасия лишь улыбалась, поднося к губам бокал с шампанским. Никто не видел, как тень за её спиной на мгновение сгустилась, как бокал стал на грамм легче, а золотистая жидкость в нём утратила характерные пузырьки. Фёдор был неуловим и эффективен, как всегда. В её бокале была чистая вода.       Последние гости — пара пожилых бизнесменов — наконец поднялись, нетвердо поклонились и, поддерживаемые хостесс, вышли в ночь. Освещение стало ещё приглушённее. «Все выходы?» — мысленно спросила она, сияя улыбкой в ответ на очередную похабную шутку Такараки. «Заблокированы, Настасья. Запасная дверь для персонала завалена ящиками. Окна на втором этаже. Основной вход под контролем. Я вывесил табличку «Закрыто на спецобслуживание». — Голос Райдера в её голове звучал спокойно, как у гроссмейстера, расставляющего фигуры на доске.       И тогда всё началось.       Первой тихо сползла с дивана на пол хостесс, ещё недавно заливисто смеявшаяся над «моржом» Сато. Голова её безвольно упала на стол, руки бессильно соскользнули с края. За ней, словно подкошенная невидимым ударом, рухнула вторая девушка. Потом третья. Музыкантка за сямисэном замерла в странной позе — и вдруг резко сложилась, уткнувшись лицом в свой инструмент. Пронзительный, нестройный аккорд разорвал тишину, тут же растворившись в общем безмолвии. Массивный охранник у входа мягко сполз по стене и осел, как мешок с песком, лишённый всякой воли и сил. Его глаза закрылись, тело обмякло, а рука безжизненно упала вдоль туловища.       Фёдор спрятал пузырек со снотворным в карман своего черного доспеха.       Такараки попытался встать. Его лицо исказилось от напряжения, губы задрожали, выдавливая хриплое: — Что за… дрянь этот Dom Pér…       Но ноги подкосились, и он с глухим стуком рухнул на татами. Мгновение — и его дыхание стало тяжёлым, ровным, а взгляд угас, погрузившись в беспамятное забытье.       Сато почувствовал, как мир накренился, поплыл, рассыпаясь на бесформенные пятна света и тени. Веселье, тепло, смех — всё испарилось, оставив лишь леденящий ужас, сковавший его изнутри. Он попытался поднять голову, но веки были словно налиты свинцом. Всё расплывалось перед глазами, превращаясь в мутную пелену. И в этой пелене он увидел её.       Пан‑сан.       Она стояла — абсолютно прямая, трезвая, невозмутимая — среди поверженных тел. Её зелёные глаза смотрели на него без тени той игривой хостесс, что развлекала гостей минутой ранее. Теперь это был взгляд охотника — холодный, расчётливый, лишённый эмоций.       Сато попытался крикнуть, позвать на помощь, умолять. Но из горла вырвался лишь слабый, сиплый звук. Губы не слушались. Он не мог пошевелиться, не мог даже сфокусировать взгляд. Только видел её приближающуюся фигуру — холодную и неумолимую, как лезвие.       Анастасия смотрела на него, анализируя. Страх. Беспомощность. Полное отсутствие угрозы. В её голове работала безжалостная логика войны — холодная, чёткая, беспощадная. — Нет, — наконец произнесла она вслух, и это слово прозвучало как приговор. — Убивать тебя необязательно. Ты не представляешь ценности как воин. И твоя смерть привлечёт ненужное внимание твоего… влиятельного родственника.       Она сделала шаг вперёд. Её пальцы скользнули в темный разрез кимоно — и на свет, рождаясь прямо из тени, явился охотничий нож. Это были не те надежные клинки, не «Стяги», которые поглощали свет своим матовым черным металлом и верно служившие ей долгие годы. Они рассыпались в прах в битве с Лансером, став грудой бесполезных осколков. Сейчас в ее руке был всего лишь грубый кусок стали — простой, большой, купленный на жалкие гроши, заработанные потом и кровью, в заурядном магазине снаряжения.       Ш‑ш‑шинк.       Тьма нахлынула окончательно, унося с собой последние проблески сознания.       Последнее, что успел зафиксировать его мозг, прежде чем отключиться, — это её занесённую руку и абсолютную пустоту на её лице. В зале «Бала Принцесс», погружённом в сон и тишину, остались стоять только двое: Мастер с клинком в руке и сгустившаяся рядом с ней тень Райдера.       Её голос долетел до него сквозь нарастающую тьму — чёткий и безэмоциональный, как инструкция: — Достаточно отрезать твою руку.       Она не торопилась. Она ждала, пока снотворное завершит свою работу.       Финальная сцена этой ночи не была о мести или чистом зле. Она была о холодном, расчётливом плане, который вот-вот должен был осуществиться.