Fate/Battle Faceted Glass

      Та роковая ночь дышала холодом каменных стен иллюзорного Камелота. Луна, бледная и холодная, заглядывала в узкие окна замка, бросая на каменные плиты призрачные дорожки света. Здесь, в глубине коридора, стояла мёртвая тишина.       Сейбер тихо вышла из комнаты, где спал Мартин. Её шаги по каменным плитам были почти неслышными. Мысли унесли её далеко — туда, где ветер свистел над полями былых сражений, где звенели мечи, а лица павших товарищей ещё виднелись в утреннем тумане. Не осознавая, куда идёт, она остановилась у балконных дверей. Холодный каменный зал и луна за окном, которая равнодушно взирала на её уединение.       Она не слышала, как на другом конце, в тени коридора, возник ещё один силуэт.       Есенин крался бесшумно. В правой руке он сжимал не оружие — так, зажигалку и свой портсигар, — но в голове его крутилась совсем не безобидная мысль. «Убить Мастера, пока тот спит. Пока она не вернулась. Один удар — и Сейбер исчезнет. Одним врагом меньше».       Страшные мысли гнали его к чужой комнате. Есенин замер у тяжёлой дубовой двери. И тогда, спрятав портсигар, Есенин вынул из кармана своего плаща швейцарский нож, который он, по всей видимости, тайком взял у Кли. Короткое лезвие тускло отсвечивало в свете факела.       Дубовая дверь, обитая железом, казалась последним рубежом между ним и тем шагом, который изменит ход событий. Нож в руке дрожал. Не от страха, а от мерзкого, липкого чувства, поднимавшегося изнутри. Он представлял, как незаметно входит в комнату и...       «Эх, Серёжа, до чего ж ты докатился, — корил сам себя, и его внутренний голос дрожал, будто от нахлынувших чувств. — Ты ж всегда в драку лицом к лицу шёл, в глаза глядел, когда слово жёсткое бросал. А теперь крадёшься, как тать ночной, как вор проклятый…»       Он прислонился лбом к прохладной древесине двери. Перед глазами вставали картины: кабацкие драки, пьяные песни, буйные споры — но всегда открыто, без подлости. «Разве ж так русские люди поступают? — думал он с горечью. — Убить исподтишка, в спину… Да лучше уж сгинуть в честном бою, чем так!»       В памяти всплыли строки:

Ах, судьба, ты играешь мной,

Как ветер — осенней листвой.

Не хочу я идти тропою кривой,

Лучше смерть — да с чистою душой.

      Есенин сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев. «Мартин‑то, парнишка‑простачок… Он ведь не виноват, что Сейбер у него — сила небывалая. Он, поди, и не знает, что такое подлость. Просто верит в своего Слугу, как ребёнок в сказку…»       Мартин спал, окутанный ночной тишиной, словно в коконе покоя. Его лицо, подобно ангельскому образу, было мягким и безмятежным, с нежным румянцем на щеках, что придавало ему невинность юного агнца. Длинные ресницы отбрасывали на его мягкие скулы бархатистые тени, а рыжие волосы, словно золотой шёлк, в беспорядке рассыпались по подушке, обрамляя лицо и создавая вокруг него ауру безмятежности и покоя. Мартин, как юный мечтатель, погружённый в плен грёз, готовился встретить новый день, полный обещаний и надежд, словно рассвет, обещающий новое солнце.       И вдруг тишину разорвал оглушительный грохот. Дверь с треском распахнулась, её ручка с силой врезалась в стену, нарушив хрупкий покой ночи. Мартин вздрогнул и мгновенно проснулся, вырванный из сладких снов. Он резко сел на кровати, его тело натянулось, как струна, а сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди. — Твою ж дивизию! — громыхнуло с порога. — Ну и темень тут у вас, хоть глаз выколи! Мартин, ты где? Давай вылазь, разговор есть!       В дверях стоял Есенин. Весь его вид выражал решимость и лёгкую взлохмаченность — волосы торчат в разные стороны, плащ нараспашку, в зубах незажжённая папироса. Он шагнул в комнату, споткнулся о банкетку, выматерился сквозь зубы и, наконец, замер посередине, уставившись на Мартина. — А, вот ты где. Сидишь, значит, мыслишь? — Есенин хмыкнул, оглядывая комнату. — Ну и бардак у тебя, парень. В моём общежитии в двадцать пятом году и то чище было. А мы там, знаешь, как жили? Консерву открыл — она же и тарелка, она же и пепельница. — О, — Мартин слегка приподнял брови, но был рад незванному гостю. — Вы… Сергей Александрович? Что-то случилось?       Есенин замер на секунду, потом хрипло рассмеялся и хлопнул себя по колену: — Да так, парень, решил проверить, спишь ли ты сладко, как младенец! А то вдруг кошмары мучают, а я тут, добрый дядя, могу сказку на ночь рассказать!       Мартин улыбнулся, но взгляд его скользнул по ножу в руке Есенина. Он не сделал ни единого движения, чтобы защититься или позвать на помощь. — Сказки — это хорошо, — дружелюбно ответил он. — Но, кажется, у вас в руках не книга, а что-то поострее.       Есенин провёл рукой по волосам. Смех его вдруг оборвался, и голос стал жёстким: — Ты понимаешь, что если я сейчас сделаю шаг вперёд — всё закончится? Твоя Сейбер исчезнет, битва будет моей. Один удар — и ты даже не успеешь понять, что произошло.       Мартин кивнул, всё так же спокойно. — Понимаю. Но вы не сделаете этого. — Не сделаю? — Есенин резко вскинул голову. — Да почему, скажи мне, почему? Я могу, я должен — это же война! Так выигрывают! — Потому что вы — не такой, — просто ответил Мартин.       Есенин стиснул рукоять ножа, потом вдруг резко сунул его в карман плаща. — Чёрт побери, мальчишка… — он провёл ладонью по лицу. — Да ты прав. Прав, как никогда. Я ж не убийца какой, не подонок.       Он сел на край кровати, внезапно ощутив, как бремя навалилось на него. — Мерзость какая! Как будто сам себя предал, — уже тише продолжил он, — я ведь всегда в открытую шёл. В кабаках дрался, в стихах правду резал, в глаза говорил, что думал. А тут… подлость эта, в спину… Лучше уж в открытую. Пусть бьют — так бейте в грудь, а не в спину. Я — Есенин. И останусь им до конца.       Мартин осторожно подвинулся ближе. — Значит, вы передумали? — Передумал, — кивнул Есенин. — И знаешь что? Давай-ка лучше закурим да поговорим по-мужски. О жизни, о стихах, о том, что за окном — луна, как в моих строках, холодная да светлая. А война… война подождёт.       Он достал из кармана свой портсигар, протянул Мартину. Тот виновато улыбнулся. — Извините, я не курю, — сказал он. — А, может, расскажете что-нибудь из своих стихов? Я их, признаться, не все знаю, но слышал — они живые, настоящие.       Есенин хрипло рассмеялся, уже по-доброму, и чиркнул зажигалкой: — Живые, говоришь? Да они ж из души рвутся, как ветер с полей. Ну, слушай тогда…       Он затянулся, выдохнул дым и начал тихо, с той самой присущей ему интонацией:

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосёт глаза.

      Мартин откинулся к стене, закрыл глаза, слушая строки. Есенин читал, и в его голосе уже не было ни злости, ни подлости — только сила, печаль и та самая русская душа, которая не позволила ему сделать шаг во тьму.       Вдруг наступила тишина. Мартин открыл глаза и встретился взглядом с поэтом. С удивительным чувством эмпатии юноша заметил в глазах Есенина глубокую печаль. — У тебя вид какой-то потерянный, — произнёс он. — Всё в порядке?       Есенин усмехнулся. «Потерянный». Если бы Мартин знал, как точно это слово описывает его состояние. — Слушай, Мартин, — он сам не ожидал, что слова вырвутся так легко. — Ты когда-нибудь сомневался, что делаешь? Правильно ли? Или это вообще твоё?       Мартин моргнул, удивлённый вопросом. Затем задумался, серьёзно и глубоко, как умеют только те, кто привык копаться в себе. — Наверное... — протянул он. — Когда меня взяли в ученики к профессору Сатурну, я думал: а справлюсь ли? Я же обычный парень, без особого дара. А он — великий маг, исследователь, легенда. А вдруг я его подведу?       Есенин слушал, и внутри него начал таять лёд, который он кропотливо наращивал в последние дни. — И что? — спросил он. — Справился? — Пока не знаю. — Мартин улыбнулся той своей улыбкой, от которой у Есенина щемило сердце. — Профессор говорит... говорил... Что главное — не результат, а путь. Что каждый шаг, даже неверный, — это опыт. Что ошибаться можно, главное — не переставать идти. — Красиво говорил твой профессор, — хмыкнул Есенин. — Ага. — Мартин помолчал и вдруг спросил: — А у тебя что? Сомневаешься в чём-то?       Есенин вздохнул. Слова просились наружу с такой силой, что удержать их было невозможно — Понимаешь, — начал он, глядя куда-то в сторону, за окно, где луна заливала серебром крыши иллюзорного замка, — я не должен был становиться поэтом. Вернее, не должен был становиться таким поэтом. Моя жена... она думала, что я буду писать о любви, о природе, о вечном. А я писал о меланхолии, о «багровом зареве», о том, как смердит война и о сердечных терзаниях. Я видел такое, что не снилось её нежным девичьим снам.       Он замолчал, собираясь с мыслями. — И здесь, в этой Войне... Я должен быть Кастером. Магом. А что я делаю? Думаю, как бы убить чужого Мастера из-под тяжка, пока его Слуга отвернулась.       Мартин слушал молча, не перебивая. В его глазах не было осуждения — только понимание. То самое, редкое, которое встречается у людей, умеющих слушать сердцем. — Знаешь, — сказал он наконец, — мой профессор говорил, что каждый человек носит в себе много разных личностей. Воин, поэт, отец, сын — это всё мы. И нельзя выбрать одного и задушить остальных. Они все должны жить. Просто в разное время — разные.       Есенин усмехнулся. — Твой профессор, видать, был большим мудрецом. — Был, — с некой грустью кивнул Мартин. — Но дело не в этом. Дело в том, что если ты чувствуешь, что должен быть поэтом — будь им. А если воином — будь воином. Только не предавай себя. Потому что если ты себя предашь, кто тогда останется?       В комнате повисла тишина. Слышно было только, как где-то далеко, в коридорах замка, завывает ветер.       Есенин взглянул на Мартина и ощутил, как напряжение, терзавшее его грудь в последние дни, постепенно отпускает. Этот мальчик, почти ребёнок, сказал то, что сам Есенин не мог выразить словами. — Слушай, — с усмешкой сказал Есенин, — получается, я сижу здесь и рассказываю всё это своему потенциальному врагу. Вот забава!       Мартин рассмеялся. Легко, искренне, без тени обиды. — А я всё ещё не до конца осознал, что я в какой-то войне участвую, — признался он. — Для меня это пока как сон. — Я вот тоже до сих пор не осознал, — сказал Есенин, поднимаясь. — И, знаешь... может, и не надо осознавать до конца. Иначе с ума сойдёшь.       Он шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся. Мартин сидел на кровати, подсвеченный тёплым светом лампы, и казался таким беззащитным, таким настоящим, что у Есенина перехватило дыхание. — Спокойной ночи, Мартин, — сказал он. — Спокойной, Есенин. Заходи, если что. Поговорить всегда рад.       Есенин задержался у двери, положил руку на резную деревянную раму и ещё раз обернулся к Мартину. Лунный свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, очертил его силуэт — высокий, чуть сутулый, с плащом, небрежно перекинутым через плечо. В лунном свете сверкали золотые волосы. — Знаешь, Мартин, — произнёс он негромко, почти шёпотом, но с твёрдой нотой в голосе, — В будущем мы с тобой встретимся в честном бою — лицом к лицу, как положено.       Мартин выпрямился на кровати, взгляд его стал серьёзнее. Он кивнул, без улыбки, но с уважением: — Согласен. Честный бой. Без уловок, без хитростей. — Да, — Есенин стукнул кулаком в грудь, словно закрепляя клятву. — Пусть будет так. И пусть победит сильнейший, но по-честному. — По-честному, — повторил Мартин, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — И пусть исход решит не подлость, а мастерство и воля.       Есенин усмехнулся — уже по-доброму, без прежней горечи: — Вот это слова, парень. Вот это я понимаю.       Он сделал шаг назад, к двери, потом вдруг остановился и добавил: — И ещё кое‑что. Что бы ни случилось завтра… сегодня мы поговорили по-мужски. И это тоже чего-то стоит.       Мартин улыбнулся — тепло, открыто: — Спасибо, Сергей Александрович. За разговор. За честность. — Эх, да чего там, — махнул рукой Есенин. — Это тебе спасибо. Ты мне сегодня глаза открыл. А то я уж думал, что совсем потерялся где-то в этой войне.       Он взялся за ручку двери, но напоследок бросил через плечо: — Так что, до утра, Мартин. Спи крепко, набирайся сил. Завтра будет день. — До утра, Есенин, — отозвался Мартин. — И… удачи. — Взаимно, парень, взаимно.       Дверь закрылась.       Есенин вышел в коридор и прислонился спиной к холодной стене. Рука с зажигалкой безвольно висела вдоль тела. Он закрыл глаза и выдохнул — так, словно только что сбросил с плеч неподъёмный груз. — Не смог, — прошептал он одними губами. — Не смог бы никогда.       Он постоял так минуту, другую, собираясь с мыслями, а потом ноги сами понесли его прочь. На балкон. К свежему воздуху. К луне, которая одна умела слушать молча и не задавать лишних вопросов.       Он толкнул створку — заперто. Замок, тяжёлый, старинный, не поддавался. Есенин дёрнул сильнее — бесполезно. Значит, не судьба. Он развернулся и пошёл вглубь зала, надеясь найти другой выход.       И замер.       В круглом зале одной из башен, стояла Сейбер.       Она не слышала его шагов. Она вообще ничего не слышала — ни ветра, ни шороха собственного плаща, ни биения собственного сердца. Она стояла неподвижно, как изваяние, и смотрела на луну. Лицо её, обычно собранное, непроницаемое, сейчас было открыто — и на нём Есенин увидел то, чего не должен был видеть никто.       Тоску. Бесконечную, древнюю, как сам Камелот, тоску по ушедшим товарищам, по несбывшимся надеждам, по тем, кого не вернуть.       Она была прекрасна в этой своей уязвимости. И так беззащитна, что Есенин почувствовал себя чужим, подглядывающим в замочную скважину.       Он отступил в тень. Замер. Прижался спиной к холодной колонне и затаил дыхание. «Не сейчас, — подумал он. — Не имею права её отвлекать».       Он стоял так, в тени, и смотрел, как Король-рыцарей, величайший герой всех времён, стоит у окна и молча глядит на луну. И в этом молчании было больше боли, чем в самом громком крике.       А потом Сейбер вздрогнула.       В одно мгновение её тело напряглось, как у зверя, почуявшего опасность. Она резко обернулась, и её глаза, недавно полные тоски, вспыхнули холодным боевым огнём. — Мастер, — выдохнула она.       И рванула с места.       Она пронеслась мимо Есенина так быстро, что ветер от её плаща хлестнул его по лицу. Она даже не заметила его — вся её сущность была нацелена на одно: туда, в комнату, где остался её Мастер.       Есенин застыл с зажигалкой в руке, поднесённой к незажжённой сигарете. Язычок пламени так и не вспыхнул. Он стоял и смотрел вслед исчезнувшей Сейбер, и в груди у него разрасталось ледяное, липкое предчувствие.       Что-то случилось.       Что-то страшное.

***

      Когда Есенин вышел из комнаты, Мартин оставался один. Сердце колотилось где-то в ушах, мысли путались, но в груди разливалось странное, тёплое чувство. Он только что говорил с человеком, который пришёл его убить — а ушёл почти другом. «Странная война, — подумал Мартин. — Странные люди. Но...»       Он улыбнулся своим мыслям и уже собрался лечь, когда дверь снова скрипнула. Мартин поднял голову, и улыбка сама собой расцвела на его лице — та самая, открытая, доверчивая, которой его только что корил Есенин. — Забыл что-то? — начал он. — Я тут подумал, может, мне стоит передать свои командные заклинания другому Мастеру?... Утром хочу предложить эту идею, думаю, так будет правильно...       Улыбка застыла.       Потому что в дверях стоял не Есенин.