Fate/Battle Faceted Glass

      Сейбер мчалась к залу Круглого Стола с решимостью, достойной лучшего из рыцарей. Её глаза метали молнии, а руки готовились к бою. Она не стала открывать дверь. Дверь попросту отсутствовала — след недавнего визита Кли, превратившей добротную дубовую створку в архитектурное излишество. Сейбер влетела в проём, на бегу перескочив через створку двери. Меч был обнажён, взгляд прицелен, тело готово к атаке. Всё её существо было нацелено на врага — того самого, чей крик только что разорвал тишину замка.       И замерла.       Потому что картина, представшая перед ней, не укладывалась ни в одну из известных ей рыцарских тактик:       Валерия стояла на подоконнике, высоко задрав ногу. Глаза её были крепко зажмурены, а пронзительный визг напоминал ультразвук, способный, казалось, разбить стекло. Она отчаянно била ногой по воздуху, словно пытаясь устранить что-то невидимое.       А на полу, скрючившись в позе эмбриона, лежал старик. Его длинная мантия, запачканная пылью, скрывала худое тело. Руки, поднятые над головой, тряслись от старческой дрожи. Он кричал — громко, отчаянно, с той особой болью, когда человек вдруг понимает, что его жизнь скоро оборвётся нелепо и жестоко. — Больно! Нет, маленькая девочка, ты не так поняла! — вопил он, дёргаясь на полу в агонии, которая была скорее душевной, чем физической. — Не так! Совсем не так!       Вокруг них полукругом стояли остальные. Леа замерла в шаге от старика, её лицо исказилось в гримасе дикой ярости — той самой, какая бывает только у старшей сестры, когда честь младшей оказывается под угрозой. Пальцы её были сжаты в кулаки до побелевших костяшек, и в глазах плескалось что-то первобытное, готовое сорваться с цепи в любую секунду.       Кефир и Есенин застыли чуть поодаль, сжимая в руках импровизированное оружие — тяжелая жерандоль, явно содранная со стены, и массивная ножка стула, отломанная с корнем. Вид у обоих был решительный и слегка растерянный одновременно — так выглядят люди, которые очень хотят помочь, но не до конца понимают, как именно.       Кли стояла в стороне, прислонившись плечом к колонне, и на её лице читалась откровенная скука. Она зевнула, прикрывая рот ладошкой, и по её губам скользнуло едва слышное: — Тьфу.       Собаки застыли в боевых стойках, и их лай перекрывал даже визг Валеры. Шерсть на загривках стояла дыбом, клыки обнажены, будто явно чем-то напуганы.       А в тени, у дальней стены, Сейбер заметила движение. Тонкий силуэт, почти невидимый, проявился из пустоты — Та Миу, египетская кошка, чья гордость не позволяла ей оставаться в стороне. Меховая накидка на её плечах встала торчком, словно живая, и из горла вырывалось низкое, угрожающее шипение. — Извращенец! — завопила Валерия, продолжая молотить ногой воздух. — Он хотел подсмотреть мои трусики! А-а-а! — Да не хотел я! — взвыл старик в ответ, закрывая лицо ладонями. — Ты всё не так поняла!       Леа сделала шаг вперёд. Один-единственный шаг, но в нём было столько угрозы, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился. — Леа, стой.       Голос Сейбер прозвучал негромко, но с той железной нотой. Она шагнула между Леей и стариком, заслоняя его собой. Меч был всё ещё в руке, но лезвие смотрело в пол — жест, призванный успокоить, а не напугать. — Отойди, Сейбер, — голос Леи дрожал от ярости. — Он посмел... — Я слышала. — Сейбер говорила ровно, чеканя каждое слово. — И если он виновен, он понесёт наказание. Но не так. Не самосудом. Не на глазах у всех, в гневе, который затмит вам глаза. Если позволить событиям идти своим чередом, Леа, ты не оставишь от этого человека мокрого места. А ситуация требует объяснений. Настоящих объяснений.       Леа замерла. Её грудь тяжело вздымалась, в глазах горела ярость, но рука, занесённая для магического заклинания, дрогнула и медленно опустилась. — Она права, — раздался спокойный голос Франкенштейна. Монстр шагнула вперёд и положила ладонь на плечо Леи. — Дай ей разобраться. Если он виноват — он никуда не денется.       Кефир и Есенин переглянулись. Жерандоль и ножка стула медленно, почти неохотно, опустились к полу. Собаки продолжали рычать, но теперь их рык стал более тихим и низким. Та Миу не сдвинулась с места. Её глаза, жёлтые, с вертикальным зрачком, не отрывались от старика, а шипение становилось всё громче, всё требовательнее. — Прекрати, — бросила ей Сейбер, не оборачиваясь. — Дай человеку встать и сказать слово.       Старик, почувствовав, что угроза смерти миновала (по крайней мере, на ближайшие несколько минут), осторожно разлепил пальцы на лице, выглянул из-за них, как черепаха из панциря, и, убедившись, что Леа действительно отошла, начал медленно, кряхтя и охая, подниматься. — Ох... колени... спина... — бормотал он, отряхивая пыльную мантию дрожащими руками. — Сто лет так не падал... и не бегал... и не прятался от разъярённых девушек...       Он выпрямился, насколько позволяла старческая сутулость, одёрнул мантию и обвёл взглядом собравшихся. Взгляд у него оказался неожиданно живой, цепкий, с хитринкой — совсем не тот, каким полагается смотреть забитому старику, только что избежавшему линчевания. — Как я уже сказал, — начал он, и голос его приобрёл ту особую, профессорскую интонацию, какой обычно читают лекции нерадивым студентам, — меня не так поняли. Совсем не так.       Валерия, всё ещё стоявшая на подоконнике, фыркнула: — Ага, а подглядывать сидя под столом — это как понять? — Дитя моё, — старик воздел руки к потолку, призывая небеса в свидетели своей невиновности, — я не подглядывал. Я... прятался! — Прятался?! — взвилась Леа, и Франкенштейну пришлось снова положить руку ей на плечо. — Именно! — Старик кивнул с таким видом, будто сказал нечто очевидное. — Позвольте представиться. Меркуриус Сатурн, профессор магических наук, исследователь, архивариус.       Он отвесил церемонный поклон, от которого его мантия распахнулась, открывая взору поношенный, но добротный костюм. — Тот самый профессор? — недоверчиво прищурилась Кли. — Которого все считают того? — Да, именно. — Сатурн вздохнул. — Я правда чуть не умер, скажем так. Но мне чудом удалось спастись. Бежать. Спрятаться. А враг... враг, видите ли, всё ещё где-то здесь.       Сейбер нахмурилась. Мысли в её голове закрутились с бешеной скоростью. Ашуя Доман... он сказал, что убийца здесь. Он указал на эту дверь, на эти крики. Но перед ней не убийца. Перед ней — перепуганный старик, которого едва не разорвала толпа разъярённых девушек из-за нелепого недоразумения. — Профессор, — Сейбер шагнула вперёд, и её голос зазвучал официально, как на военном совете, — я должна сообщить вам нечто важное. Мартин, ваш ученик... он погиб.       Лицо Сатурна изменилось мгновенно. Живая хитринка в глазах погасла, уступив место чему-то настоящему, глубокому, болезненному. Он покачнулся, схватился за сердце, и, если бы рядом не оказалось колонны, вероятно, рухнул бы снова. — Мартин... — выдохнул он. — Ах, этот несчастный юноша... У него была вся жизнь впереди. Такая чистая душа, такое пламенное сердце...       Он поднял глаза на Сейбер, и в них стояли слёзы. Настоящие, не театральные. — Это я виноват, — прошептал он. — Старый дурак! Не покажи я ему эту книгу, не увлеки легендами о Короле Артуре, не расскажи о Святом Граале — разве оказался бы он здесь? Разве погиб бы?       Он ударил себя кулаком в грудь — слабо, старчески, но с такой искренней болью, что даже Леа на мгновение смягчилась. — Моё помешательство, моя страсть к древним легендам привели к такой трагедии. Какая ирония судьбы! — Убийца должен быть найден и наказан, — твёрдо сказала Сейбер. — Это не ваша вина, профессор. Это вина того, кто поднял руку на беззащитного.       Сатурн кивнул, вытирая глаза рукавом, и вдруг его взгляд изменился. Он посмотрел на Сейбер с тем особым выражением, с каким искусствоведы смотрят на только что обнаруженный шедевр античности — с трепетом, благоговением и почти священным восторгом. Его губы дрогнули, а плечи, и без того сгорбленные годами, опустились ещё ниже.       Не говоря ни слова, старик медленно опустился на колени перед Сейбер. Движение далось ему с трудом: суставы заскрипели, спина согнулась под тяжестью лет, а руки, опирающиеся о каменный пол, заметно затряслись. — В... Ваше Величество, — выдохнул он. — Истинный Король‑рыцарей. Само воплощение благородства.       Сейбер на мгновение замерла, растерянно глядя на склонившуюся фигуру. Её глаза расширились, а на лице отразилось искреннее замешательство. — Встаньте, прошу вас, — мягко, но настойчиво произнесла она, делая шаг вперёд и протягивая руку. — Не нужно преклонять колени передо мной.       Сатурн поднял на неё взгляд, полный неподдельного восхищения, и с трудом, кряхтя и охая, начал подниматься. Каждое движение выдавало его возраст: он опирался на руку Сейбер, неловко переступал, тяжело дышал, а когда наконец выпрямился, всё равно сохранил почтительную позу — чуть склонил седую голову, не решаясь поднять глаза до уровня её взгляда. — Простите, миледи, — хрипло проговорил он, слегка поклонившись. — Но как иначе выразить то, что я чувствую? Ваше слово, ваша решимость… они дают надежду там, где, казалось, её уже не осталось.       Сейбер молча смотрела на него, и в глубине её глаз промелькнуло что‑то тёплое — не то благодарность, не то тихая грусть. Она слегка кивнула, принимая его почтение, но в жесте этом читалось и молчаливое обещание: она оправдает возложенное на неё доверие. — Простите за мою столь внезапную дерзость, миледи... Нет, Сейбер. Но без Мастера вы скоро исчезнете. Магическая сила, что питает вас через книгу, которую я дал Мартину, иссякнет. Это вопрос времени, и осталось этого времени очень мало.       Он протянул к ней руку. Дрожащую, в старческих пигментных пятнах. Но на тыльной стороне ладони, стоило присмотреться, горели три алых символа. Командные Заклинания. — Станьте моей Слугой, — тихо сказал Сатурн. — Или позвольте мне стать вашим — называйте как хотите. Мои знания, моя магическая сила, мой опыт — всё это будет служить вам. Вместе мы станем сильнейшими в этой Войне. Вместе мы свершим суд над убийцей Мартина. Что скажете?       Сейбер отпрянула. На долю секунды её идеальная выдержка дала трещину. — Как... как это возможно? — выдохнула она. — Вы — Мастер? — Точнее, должен был им стать, но... не сложилось. — Точно! — раздался вдруг звонкий голос Кли. Она оттолкнулась от колонны, подошла ближе и уставилась на Сатурна с тем выражением, с каким кошки разглядывают особенно подозрительных мышей. — Я узнала это лицо! Это же тот незнакомец с кладбища! Помните, я рассказывала? Который пытался провести ритуал, а я его оборвала и сама случайно призвала Героическую Душу!       Есенин вздрогнул и поднял свою ножку стула, явно не понимая, на кого именно нацеливаться. Напряжение в комнате взметнулось с новой силой. Леа снова насторожилась, Кефир перехватил жерандоль поудобнее, а Проня низко зарычала.       Сатурн поднял обе руки в примирительном жесте: — Да! Да, это был я! — воскликнул он с отчаянием человека, которого загнали в угол и не оставили путей к отступлению. — Всё так и было! Позвольте объяснить!       Он обвёл взглядом собравшихся — настороженные лица, сжатые кулаки, импровизированное оружие, оскаленные пасти зверей — и понял, что выбора у него нет. — Я пришёл на кладбище, чтобы провести ритуал. Призвать Героическую Душу, вступить в Войну. У меня были Командные Заклинания, была подготовка, была цель. И вдруг... — он развёл руками. — Я услышал странную, неразборчивую речь. Немного пугающую. Любопытство — мой вечный двигатель и вечное проклятие — толкнуло меня проверить.       Он сделал паузу, переводя дух. — И что я увидел? Из могилы... извините, как мне тогда показалось в темноте и испуге... выползала фигура. Растрёпанная, с затуманенным взглядом, в рваной одежде. — Он покосился на Кли. — Я принял вас за ожившего мертвеца. Простите великодушно.       Кли фыркнула, но промолчала. — Я испугался. Да, старый дурак, трус, но кто из вас не испугался бы, увидев, как из могилы лезет нечто? Я дал дёру. Бежал так быстро, как не бегал со студенческих лет. Отдышался только за мраморным надгробием, в кустах... простите, в укрытии.       Он вздохнул. — И вдруг — магический всплеск. Мощный, яркий, такой, какой бывает только при призыве. Я украдкой пробрался ближе, любопытство снова взяло верх. И увидел, как эта молодая особа, — он кивнул на Кли, — стала Мастером. И знакомилась со своим Слугой. — С Есениным, — вставила Кли. — С Есениным, — покорно кивнул Сатурн. — И тогда я подумал: война — дело молодых. У неё получилось, у меня — нет. Может, это знак? Может, не стоит лезть в эту мясорубку на старости лет? И я ушёл. Решил, что буду наблюдать со стороны, изучать, анализировать. Но не вмешиваться.       Он снова посмотрел на Сейбер. — Но теперь, когда по моей вине — пусть косвенно, пусть не напрямую — погиб ни в чём не повинный юноша, дело обрело иной оборот. Я не могу оставаться в стороне. Я должен помочь свершить правосудие.       Голос его зазвучал твёрже, в нём проступили нотки, каких не было раньше. — Станьте моим Мастером, Сейбер. Ваша сила, ваше благородство, ваше мастерство. Мои знания, моя магия, мой опыт. Вместе мы станем сильнейшими в этой Войне. Вместе мы найдём убийцу. Вместе мы свершим суд. Так соглашайтесь!       Он снова протянул руку. Три алых символа горели на старческой коже, пульсируя в такт биению его сердца.       В наступившей тишине было слышно только потрескивание свечей и тяжёлое дыхание собравшихся. Сейбер смотрела на протянутую руку, и в её глазах боролись сомнение и надежда.       И в этот момент тишину разорвало шипение. — Мяяя-у! (Ты думаешь, я так просто позволю ещё одному сопернику появиться?)       Та Миу прыгнула с потолочной балки вниз. Её движения были грациозными, резкими, опасными — так подобает двигаться кошке. Меховая накидка на её плечах вздыбилась, и на мгновение показалось, что это не накидка вовсе, а часть её самой — вторая шкура, живая, дышащая, готовая к бою. — Мяу! (Древний Египет знал толк в возмездии,) — прошипела она, и в её голосе слышалось эхо веков. — (Бастет, богиня-кошка, хранительница домашнего очага и мстительница за поруганную честь, научила своих детей одному простому правилу: не позволяй врагу умножаться.)       В прыжке, невероятно быстром, почти неуловимо для глаза — её силуэт расплылся в воздухе, оставляя за собой лишь призрачный след. В прыжке она трансформировалась — уже не кошка, а сгусток тьмы, усеянный сотнями светящихся жёлтых глаз, каждый из которых смотрел на Сатурна с холодной, расчётливой ненавистью. «Благословение Бастет: Девять жизней в одном прыжке».       Атака, способная поразить цель сразу с девяти направлений, девять ударов, нанесённых одновременно, от которых невозможно уклониться, потому что они приходят отовсюду — сверху, снизу, с боков, из тени и из света, из прошлого и будущего.       Клинок Сейбер свистнул в воздухе раньше, чем кто-либо успел моргнуть. ЗВОН!       Сталь встретилась с бриллиантовыми когтями, и искры брызнули во все стороны, освещая искажённое яростью лицо Та Миу и спокойное, сосредоточенное — Сейбер. — Да что с тобой, кошка? — воскликнула Сейбер, отбивая вторую атаку, третью, четвёртую. — Остановись! — Шшшшш! (Не смей называть меня кошкой!) — взвизгнула Та Миу, нанося удар за ударом. — (Я — дочь Бастет, хранительница порога, мстительница за поруганное! И я не позволю вам заключать союзы у меня за спиной!)       Кефир и Есенин снова вскинули своё импровизированное оружие, не зная, на чью сторону вставать. Леа рванулась было вперёд, но Франкенштейн удержал её, прижимая к себе. Собаки заливались лаем, но Кли, как обычно, скучала, наблюдая за схваткой, лениво покусывая щепку от деревянной двери, которую недавно сломала. — Опять драка, — пробормотала она себе под нос. — Сколько можно, госпади, блядь...       Меркуриус Сатурн, воспользовавшись суматохой, отступил в тень, прячась за массивным дубовым столом. А в соседнем зале, в холодной комнате с догорающими свечами, Ашуя Доман сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и слушал эту какофонию звуков. Грохот, звон стали, крики, лай, шипение — всё это доносилось до него сквозь каменные стены, превращаясь в причудливую, дикую, невероятную симфонию.       Он закрыл глаза и блаженно улыбнулся. — Ах, — выдохнул он. — Какая же это музыка. Пусть танцуют. Пусть дерутся. Пусть живут.       Он вздохнул, провёл пальцем по подлокотнику стула и добавил почти неслышно: — Чем ярче они живут, тем вкуснее будет их отчаяние.