Fate/Battle Faceted Glass

      Великая Война за Святой Грааль была в разгаре. Слуги бились со Слугами, Мастера строили планы и плели интриги. В то же время в магическом измерении, заключенные в древней книге, семь душ (и две собаки) пытались выжить в Камелоте, который оказался не слишком гостеприимным.       Но всё это происходило где-то там.       А теперь вернемся в реальность, в школу магии Зимодзю, и перенесемся на несколько часов назад, к началу лекции профессора Колдрейка.       Это была обычная, ничем не примечательная лекция профессора Колдрейка.       По крайней мере, так казалось со стороны.       Этан Ольденбург прислонился плечом к дверному косяку, сложил руки на груди и приготовился скучать.       Семьдесят один год. Рост сто девяносто сантиметров. И выражение лица, которое говорило: «Я здесь только потому, что мне скучно, а вы все — ошибка природы».       На его губах играла лёгкая, тщеславная улыбка.       Колдрейк стоял у доски, размахивал рукой и вещал. — Магия, — произнёс профессор торжественным голосом, — это не чудо. Это анатомия души. «Анатомия души,» — мысленно повторил Этан, и его внутренний голос издал звук, похожий на смесь кашля и сдерживаемой рвоты. — «Как пафосно.»       Он перевёл взгляд на студентов. Первокурсники вытянули шеи, ловили каждое слово. Их глаза блестели. Они верили. Они хотели верить. «Дети,» — подумал Этан с лёгкой, почти отеческой снисходительностью. — «Ещё не знают, что магия — это не дар и не бремя. Это просто набор формул. Как физика и любая другая наука.»       В центре ряда сидел один студент, который выделялся даже на фоне остальных. Светло-рыжие волосы торчали в разные стороны, галстук-бабочка завязан с педантичной аккуратностью, жилетка выглажена так, что с неё можно было есть. Он слушал с таким видом, будто от каждого слова зависела судьба человечества. На заднем ряду прятались те, кого здесь быть не должно: Леа в огромной, катастрофической шляпе, её Берсеркер в юбке, которая была ей мала на три размера, и невидимая Кли, с сильным перегаром, который перебивал даже запах магических трав.       Колдрейк тем временем разогнался. — Прежде чем приступить к новой теме, сегодня мы повторим основы и обратимся к фундаментальному концепту магических цепей, являющемуся краеугольным камнем, определяющим сущность мага.       Этан прикрыл глаза. Он знал этот текст наизусть. Каждый маг в этом мире начинал с магических цепей. Как дети с алфавита. — Магическая цепь представляет собой сложную псевдонервную систему, пронизывающую всё тело мага. «Псевдонервная система,» — внутренний голос Этана начал набирать обороты. — «Слово «псевдо» здесь означает «мы понятия не имеем, как это работает, но звучит солидно и нагоняет пафоса».       Колдрейк сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом.       Этан смотрел на него и вдруг ясно, отчётливо представил.       Вот Колдрейк стоит у доски, вещает про «краеугольный камень сущности мага», а сам… сам ковыряет в носу. Не спеша, с чувством, с расстановкой. Выковыривает то, что там накопилось за годы преподавания, скатывает пальцами в зелёный шарик. И, не прекращая лекции, отправляет шарик в рот.       В его воображении Колдрейк жевал, причмокивал и продолжал вещать про «синергетическую связь между физическим и духовным». Капли слюны летели на кафедру. — Именно через эту систему, — жевал Колдрейк в голове Этана, — жизненная энергия… м-м-м… трансформируется…       Этан прикусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться вслух.       Он выпрямился, отлепился от косяка и шагнул в аудиторию. — Профессор Колдрейк, — его голос разнёсся под сводами, разрушая торжественность момента. — Всё о цепях рассказываете? Внушаете юным умам, что их потенциал ограничен с рождения?       Профессор Колдрейк застыл, не двигаясь. Он медленно поднял взгляд на своего коллегу.       А Этан, поймав на себе взгляды трёх десятков пар глаз, вдруг почувствовал, что на его лице расползается нечто. Это была не улыбка. Этан не улыбался. Никогда. Это была судорога мышц, вызванная внутренним удовлетворением.       Или, может быть, он был просто пьян.       Немного.       Совсем чуть-чуть. — А вы, случайно, не пропустили мою последнюю диссертацию? — Этан прищурился. — О создании искусственного гомункула с магическими цепями, которые я спроектировал сам?       В аудитории зашептались. Леа вжалась в парту, пытаясь стать невидимой. Шляпа, к сожалению, делала её только заметнее.       Колдрейк выпрямился. Поправил очки. И посмотрел на Этана с выражением человека, который уже тысячу раз слышал эту песню и знает все слова наизусть. — Ваш гомункул, профессор Ольденбург, — это, конечно, достижение. Но позвольте спросить: он умеет готовить?       Этан опешил. Такого поворота он не ожидал. — При чём здесь… — Потому что мой студент, — Колдрейк кивнул в сторону Мартина, который от неожиданности выронил перо, — умеет. И печь, и варить, и, между прочим, выращивать мандрагору, от которой плачут даже профессора. А ваш гомункул что? Только тарелки разбивает. — Он разбивает тарелки с высокой точностью и аналитическим подходом! — Этан ткнул пальцем в воздух. — То есть он просто переводит дорогой фарфор. — Зато мой гомункул — совершенство! — Этан повысил голос. — В нём нет ни одной лишней клетки! А что касается готовки… — А в моём студенте есть мозг, — парировал Колдрейк. — И он им пользуется. В отличие от некоторых, кто тратит десятилетия на создание существа, которое в итоге просто переводит продукты.       Франкенштейн от гнева за мастера так сосредоточилась, что стул под ней треснул и развалился от невероятной концентрации. Но она удержалась в той же позе, не позволив себе упасть. Леа, готовая была испепелить Колдрейка прямо в этой аудитории, отвлеклась и теперь с удивлением смотрела на сцену: Слуга в боевой готовности парила в воздухе, а на полу лежала кучка щепок.       В аудитории стало тихо. Так тихо, что было слышно, как Кли пережёвывает принесённую с собой булочку. Этан замер. Его улыбка — эта тонкая, тщеславная, пьянящая улыбка — начала меркнуть. — Дурак, — выдохнул Этан. — Сам дурак, — кинул ему в след Колдрейк.       Этан развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Но те, кто стоял достаточно близко, могли поклясться, что от него пахло… спиртом? И, возможно, чуть-чуть — сеном.       В аудитории воцарилась тишина. Студенты смотрели на дверь, потом на профессора, потом снова на дверь.       Колдрейк помолчал, поправил галстук, кашлянул в кулак и сказал: — Вернёмся к магическим цепям. Итак…       На заднем ряду Кли беззвучно билась головой о парту хватаясь за живот. Леа закрыла лицо ладонями. Мартин так и не поднял перо. Ему казалось, что если он сейчас начнёт писать, то в тетради вместо конспекта появится одна-единственная фраза: «Что это было?»

***

      Кабинет профессора Ольденбурга находился в западном крыле школы. Это была странная комната: наполовину лаборатория, наполовину кабинет учёного, который знает цену каждой вещи и не терпит хаоса.       На огромном письменном столе из тёмного дуба царил порядок. Но порядок особый — тот, что бывает только у людей, чей мозг работает быстрее, чем руки успевают записывать. Стопки книг были выровнены по корешкам, но громоздились так высоко, что напоминали средневековые башни. Колбы с разноцветными жидкостями стояли строго на подставках, каждая на своём месте, однако их было так много, что свободного пространства на столе практически не оставалось. Чертёжные листы с формулами и схемами лежали идеально ровными стопками, и каждая — сантиметров по пятнадцать высотой.       Это был не беспорядок. Это была нехватка места для потенциала гениального ума.       Стены кабинета украшали дипломы, сертификаты и несколько фотографий в рамках: кошки, ещё кошки, и одна — где Этан стоял рядом с каким-то важным учёным, но взгляд его был прикован к кошке, которая сидела на плече у этого учёного.       Этан влетел в кабинет, с привычной точностью обошёл башни из книг, плюхнулся в кресло и вытащил из ящика стола серебряную флягу. Под этим самым столом, аккуратно выстроенные в ряд, стояли так же три пары женских туфель 44-го размера. Зелёные лаковые лодочки, тёмно-синие замшевые на устойчивом каблуке и бордовые с пряжкой. На полу — ни пылинки. Этан Ольденбург был педантом. Если уж коллекционировать женскую обувь (и носить её по особым случаям), то хранить её следовало в идеальном порядке. — Цепи, — прошипел он, откручивая крышку. — Какие, к чёрту, цепи?       Он сделал большой глоток. Внутри была не вода. И даже не виски. Это было что-то крепкое и такое, что могло бы заменить топливо для реактивных двигателей. — Собрал пазл, — передразнил он Колдрейка, делая ещё глоток. — А ты попробуй собрать пазл из двадцати шести органов, чтобы он дышал, думал и слушался приказов!       Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Во фляге булькнуло. — И ведь что обидно…       Этан задумался. В его голове, слегка затуманенной спиртом, проносились образы. Леа. Его гомункул. Его гордость. Его… орудие. Она была совершенна. Умна. Послушна. Холодна. Совершенна. — Но почему, — Этан вдруг заговорил вслух, обращаясь к туфлям под столом, — почему она не… ну… вы понимаете…       Туфли молчали. У них не было ушей, но даже если бы были, они бы, вероятно, сделали вид, что ничего не слышат. Бордовые с пряжкой, кажется, даже слегка отвернулись. — У неё нет кошачьих ушей! — выпалил Этан и тут же допил остатки из фляги. — Ни хвоста! Она не мурлычет! Она не трётся мордочкой о мою ногу, когда я прихожу с работы!       Он с грохотом поставил флягу на стол. — Я создал совершенный организм, но она… она просто человек! Ну почему нельзя было сделать её… ну… сисянкой с кошачьими ушками, а?!       Он выкрикнул это в пустоту, и пустота, надо отдать ей должное, промолчала с достоинством.       Этан уронил голову на сложенные руки. Водка (или спирт, или что там было во фляге) делала своё дело. В голове медленно, как в замедленной съёмке, крутилась одна и та же картинка: он, Этан Ольденбург, сидит на веранде, на нём мягкий халат и те самые зелёные лаковые лодочки, а рядом — пушистая кошко-девушка в передничке подносит ему сырную тарелку. — О да, — прошептал Этан, мечтательно прикрывая глаза. — Сыр.       И тут дверь в кабинет открылась.

***

      Она вошла так, словно двери всегда открывались перед ней сами. Высокая, статная, одетая в идеально сидящий костюм, она выглядела так же уверенно, как Этан. Хотя, если бы у Этана только было лицо, а не эта гранитная маска.       Директриса.       Она же — его сестра.       Она же — та, чьё имя стало должностью, и теперь без должности она не знала бы, кто она есть. — Этан, — сказала она, и в этом одном слове было: «я не рада тебя видеть», «я привыкла к твоим выходкам», «ты пьян», и «мне всё равно, что ты пьян».       Этан даже не поднял головы. Только повернул лицо в её сторону, как ленивый кот, которого потревожили на солнце. — Сестра, — ответил он тем же тоном.       Директриса прошла в кабинет, обходя горы бумаг и колб. Она была здесь тысячу раз. Она давно перестала замечать беспорядок. Как и запах спирта, который витал в воздухе с такой плотностью, что его можно было ощутить рукой. — Война за Грааль, — напомнила она, садясь на единственный свободный стул. — Что с ней? — Идёт, — односложно ответил Этан. — Это всё? — А что ещё? Я создал гомункула. Он призвал Слугу. Они в игре. Остальное — дело времени.       Директриса вздохнула. Она привыкла к его манере говорить. Но сегодня ей нужно было больше, чем просто «идёт». — Этан, ты понимаешь, что поставлено на карту? Род Ольденбургов теряет авторитет. Семьи магов смотрят на нас, как на говно вымирающий вид. Если я потеряю должность директора… — Ты потеряешь имя, — закончил за неё Этан. — И станешь просто… женщиной.       В голосе его не было издёвки. Только констатация факта, от которой директриса вздрогнула, но виду не подала. — Поэтому нам нужен Грааль, — сказала она твёрдо. — Возрождение рода. Величие. Власть. Имя, которое будут произносить с трепетом.       Этан медленно поднял голову. Его взгляд был мутным от выпитого, но в глубине этих мутных глаз горела искра. Не та, что у героев. Другая. Более опасная. «Этан панк», — подумал он. — «Этан против системы. Этан против этих старых уродов в мантиях, которые меряются фамильными крестами, как дети — игрушками.»       Вслух же он сказал: — Грааль будет наш. Род Ольденбургов станет величайшим, можешь быть покойна.       Директриса внимательно посмотрела на него. Она знала брата. Она знала, что за этой фразой может стоять что угодно — от гениального плана до полного отсутствия плана вообще. Но спорить не стала. — Хорошо, — она поднялась со стула. — Не подведи меня.       Она направилась к двери, но на пороге обернулась. — И, Этан… амбре от тебя чувствуется за версту. Приведи себя в порядок.       Дверь закрылась.       Этан проводил её взглядом, и вдруг уголок его губ дёрнулся. Дёрнулся, изогнулся, и на лице, которое не знало улыбок уже лет сорок, появилось нечто.       Это была не улыбка. Это был оскал. — Амбре моё учуяла, — прошептал он, поворачиваясь к окну. — А козу в кустах Серебряноцвета Пушистоплодного ботанического сада не заметила.       Он откинулся в кресле, закинув руки за голову. Туфли на подставке сверкнули каблуками в лучах заходящего солнца. — Я прячу её там уже несколько месяцев. Выкуси, лалка!       Этан хихикнул. Это был пьяный, абсолютно недопустимый для человека его возраста и статуса звук.       Он снова потянулся к фляге, но она была пуста. Тогда он открыл ящик стола и достал оттуда потрёпанную тетрадь. На обложке было написано от руки:

«СЫРЫ ОЛЬДЕНБУРГ. РЕЦЕПТУРА. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. НЕ ЛЕЗЬ, ВАЛЕРИЯ.»

      (Валера, кстати, уже залезла. На первой странице красовался рисунок мопса в сырной шляпе.)       Этан открыл тетрадь на странице с рецептом «Камамбера с благородной плесенью, выдержанного в дубовой бочке из-под хереса». — Грааль, — пробормотал он, водя пальцем по строчкам. — Кому нужен этот Грааль? Выпрошу у него сырную фабрику. И кошку-жену. И чтобы каждый день — миска сыр. И чтобы к сыру — бокал сорокаградусного.       Он задумался. — Белого сорокаградусного. Потому что это изысканно.       Этан перевернул страницу. Там был рецепт «Голубого сыра с добавлением магической плесени, выращенной на остатках Командных Заклинаний». — Если этот Колдрейк увидит, — усмехнулся он, — точно умрёт от зависти.       Он захлопнул тетрадь и посмотрел в окно. Где-то там, вдалеке, за стеклами ботанического сада, виднелись кусты Серебряноцвета Пушистоплодного. И в этих кустах, если присмотреться, можно было заметить силуэт небольшого парнокопытного. — Ничего они не понимают, — философски заключил Этан. — Магия, цепи, гомункулы… А главное в жизни — это сыр. И кошки. И чтобы никто не лез со своими устаревшими устоями.       Он откинулся в кресле, бросил взгляд под стол. Зелёные лаковые лодочки. Этан посмотрел на них. Потом на дверь, за которой скрылась сестра. Потом снова на туфли. «А почему бы и нет?»       Он наклонился, ловким движением — отточенным за годы тайных тренировок — сунул ноги в туфли. Встал. Пошатнулся. Схватился за край стола. Каблуки — это вам не биология с химией, тут нужна сноровка. — Если уж проигрывать этот спор о величии рода, — сказал он, с трудом удерживая равновесие и с удовольствием глядя на свои ноги, — то с музыкой. И в красивой обуви.       В коридоре послышались голоса. Кажется, лекция Колдрейка закончилась, и студенты расходились. Где-то среди них была Леа. В своей ужасной шляпе. Которая, кстати, навела Этана на мысль: «Может, позволить ей оставить этот уродский головной убор? Хотя бы потому, что он раздражает Колдрейка».       Он сделал осторожный шаг. Потом второй. Зелёные лаковые лодочки мягко ступали по паркету, и Этан Ольденбург, гениальный учёный, руководитель научного отдела и будущий король сыроварения, вдруг почувствовал, что день перестал быть таким уж безнадёжным.       В конце концов, даже если род Ольденбургов катится в тартарары, у него есть сыр, кошки и пара отличных туфель. А это уже почти счастье.       «Приказ по научному отделу № 404:» — написал он. — «В связи с неудовлетворительными эстетичными параметрами созданного гомункула (отсутствие кошачьих ушей, хвоста и способности мурлыкать) объявляется конкурс на разработку новой модели. Требования: кошачьи уши и хвост, умение готовить сырную тарелку, четвёртый размер. Подпись: Д-р Этан Ольденбург, панк, бунтарь и будущий сыровар».       Он приколол листок к доске объявлений, которую никто, кроме него, не читал, и вернулся в кресло. — А теперь, — торжественно объявил он пустому кабинету, — я пойду проверю, не сожрала ли мою козу местная флора.       Он снова поднялся, пошатнулся и грузно плюхнулся обратно. — Или сделаю это завтра.       Этан Ольденбург, гениальный учёный, руководитель научного отдела, создатель совершенного гомункула и будущий король сыроварения, закрыл глаза и погрузился в сон, где кошко-девушки подавали ему сырные тарелки, а Колдрейк стоял в очереди за его шеврором.

***

      А в настоящее время в Камелоте: — Почему мы уже три дня едим эту противную кашу?! — возмутилась Кли, с грохотом поставив миску на Круглый стол. — А где, — Валера подняла палец с видом великого мыслителя, — где пицца? — Это средневековье, — устало ответил Есенин. — Здесь нет доставки. — У нас есть более серьёзные проблемы, — холодно заметила Сейбер. — Кто-то убил моего Мастера. — Да, это серьёзно, — согласилась Леа. — Но каша действительно ужасная.       Франкенштейн молча подвинула свою миску к Лее, показывая, что готова делить последнее.

***

      А где-то в реальном мире, в кустах Серебряноцвета Пушистоплодного, коза по кличке Пармезана Камамбертовна жевала листья и думала о том, что её хозяин, кажется, совсем рехнулся. Но сыр из её молока, если верить его записям, должен был получиться выдающимся.       Пармезана Камамбертовна была с этим согласна.

КОНЕЦ ГЛАВЫ

P.S. Запись с новогоднего корпоратива, где Этан танцевал ча-ча-ча на барной стойке, до сих пор хранится у Кли. И она знает, что делать, если понадобится срочный выход из Камелота. P.P.S. Валера уже нашла эту главу и прокомментировал: «ЭТАНЯН — БОСС-ФАЙНАЛ С СЫРНЫМ НОБУ! 10/10, ЖДУ ПРОДОЛЖЕНИЯ, КОГДА ОН НАДЕНЕТ ТУФЛИ И ПОЙДЁТ ДОИТЬ КОЗУ!» P.P.P.S. Директриса так и не заметила козу. Это говорит о многом.