Fate/Battle Faceted Glass

— Беги, — Фёдор вскочил на коня, закрывая Анастасию собой. — Я задержу.       Она бежала.       Рёбра хрустели при каждом вздохе, левое лёгкое работало едва наполовину, но Анастасия не позволяла себе остановиться. Ноги сами несли её прочь от поля боя — туда, где за ржавыми гаражами начинался лабиринт спальных кварталов, где можно затеряться, переждать, выжить.       В руке она сжимала обломки «Стягов».       Чёрная нанокерамика, резавшая молекулы, теперь напоминала жалкие осколки разбитой посуды. Два клинка, два верных друга, прошедшие с ней через десятки тренировок и три боевых выхода, превратились в мёртвый металл.              «Это будет… мммм… не по правилам, — всплыл в памяти ядовитый шёпот Домана. — Разве можно являться на бал с такими… грубыми вещами?»       Анастасия споткнулась, едва не упав, и выругалась сквозь зубы. — Не по правилам, — прохрипела она, останавливаясь у покорёженного гаража и переводя дух. — Он называет это честным боем.       Она смотрела на осколки в своей руке, затем перевела взгляд на бёдра, где ещё недавно в кобуре лежали «Стрижи», теперь превратившиеся в космическую пыль.       «Какой же это честный бой? Всё равно что заставить голую руку остановить пушечное ядро». — Блядство, — произнесла она, имея в виду Домана, всю эту войну, свою беспомощность и, возможно, себя.       Она прислонилась к стене гаража. Металл был ржавым, холодным, пахнущим запустением. Где-то далеко, за лабиринтом гаражей, гремела битва. Анастасия слышала этот грохот — глухие удары, звон металла, вой, от которого стыла кровь.       Мысли метались. «Райдер… Фёдор». Она не позволила себе закончить фразу, но внутри что‑то надломилось. Впервые за долгие годы она почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от боли, а от осознания: возможно, она больше никогда не увидит его. Этот человек, с его дерзким сарказмом и неожиданной искренностью, стал для неё больше, чем просто Слуга. И теперь он остался там — один против тьмы.       Глаза защипало.       Анастасия не сразу поняла, что это. Она давно не ощущала этого — солёных капель, что стекали по её щекам. В Катеринграде, в школе для особых детей, их учили одному: слёзы — это слабость. Слабость — это смерть. Она не плакала, когда на тренировках ломала кости. Не плакала, когда в восемнадцать впервые убила — человека, не мишень.       Не плакала, когда хоронила деда, единственного, кто называл её «Настенькой». — Басманов, — прошептала она одними губами. — Ты только… ты только вернись, дурак старомодный.       И в этот самый миг, когда отчаяние уже готово было захлестнуть её с головой, когда судьба всей битвы висела на волоске, произошло нечто абсурдное.       С востока, над гребнями многоэтажек, небо начало не просто светлеть. Оно стало проживаться тонкими, невесомыми, но неумолимыми нитями рассвета. Первый бледно-золотой луч, слабый, как вздох, коснулся края крыши. И где-то в глубине спального района, в одной из бесчисленных бетонных коробок, чьё окно было распахнуто навстречу утренней прохладе, раздался звук. Звук дикий, дерзкий, абсолютно неуместный в этом царстве панелей и бетона.       «Ку-ка-ре-кууу!»       Чистый, немного хрипловатый, но несомненный крик петуха. Он прозвучал один раз, отчётливо, нагло врезаясь в торжественную симфонию битвы. И наступила секунда всеобщей, немой, комичной растерянности.       Анастасия замерла.       На поле боя воцарилась тишина. Такая абсолютная, что стало слышно, как где-то далеко лает собака и стучат колёса утреннего трамвая.       А потом раздался крик.       Крик Королевы Ночи — пронзительный, полный боли и ярости, от которого, казалось, задрожали стены домов. — IL SOLE! MALEDETTO SOLE! (СОЛНЦЕ! ПРОКЛЯТОЕ СОЛНЦЕ!)       Первый луч, тонкий, как лезвие «стяги», коснулся её крыла. И крыло вспыхнуло — не огнём, а чёрным дымом, разъедающим плоть, словно кислота. Второй луч ударил в плечо, третий — в лицо.       Дракула взревел, заслоняя свою Мастершу собственным телом, но и его доспехи начинали дымиться под неумолимым светом. Чёрное пламя на копье погасло, сменившись серым, умирающим пеплом. — В укрытие! — прорычал он, хватая Королеву в охапку. — Быстрее!       Её истинная форма, такая величественная и ужасная минуту назад, теперь корчилась, билась, таяла под лучами солнца, как восковая фигура. Четыре крыла опали, превратившись в обугленные лохмотья. Три ряда зубов исчезли, сменившись привычными, человеческими. — Mio signore… — прошептала она, теряя сознание.       Дракула, прижимая её к груди, рванул в тень — под козырёк гаража, под спасительную темноту, куда солнце не могло дотянуться.       Фёдор, всё ещё державший в руках полувосстановленные сабли, медленно опустил оружие. Он смотрел на рассвет, и на его лице читалось недоверие — будто он сам не верил, что это возможно.       Они исчезли в глубине лабиринта, унося с собой поражение, ярость и обещание новой встречи.       Фёдор Басманов остался один.       Медленно, будто не веря, что всё кончено, он поднял голову к небу. К этому обычному, сероватому, начинающему светлеть небу Страны Восходящих Ветров. К небу, которое только что спасло им жизнь. — Ишь ты… — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь, — А я помышлял, что петухи сии лишь на стол подать можно.       Анастасия выглянула из-за гаража.       Её сердце колотилось, но теперь в нём была не только боль — что‑то ещё. Надежда?       Или просто упрямство, которое всегда заставляло её идти вперёд?       Она развернулась и побежала обратно.       Когда она добралась до места, Фёдор уже стоял, опираясь на обломок сабли. Его плащ был изодран в клочья, на лице — бурые следы крови, но он улыбался. Не театрально, не язвительно, как прежде, когда в уголках глаз собирались острые морщинки насмешки.             Просто улыбался — спокойно, почти светло. — Ну что, — сказал он, увидев её. — Восвояси ли еси? — Не могла оставить тебя одного с этим… — она запнулась, взглядом скользнув по развалинам. Он хмыкнул. — Всё-то ты слова находишь.       Она хотела рвануть к нему. Хотела обнять, вцепиться, проверить, убедиться, что это не сон, не галлюцинация, не предсмертный бред. Её рука дрогнула, но она сдержалась. Никаких объятий. Никаких признаний. Только солдатская сдержанность. — Оценка обстановки, — сказала она ровным голосом.       Фёдор вздохнул, провёл ладонью по лицу, смахивая капли крови. На коже остались багровые разводы. — Супостать...не повержена. Но ослаблена. Солнце их не погубило. Если они уйдут сейчас — мы не сможем их остановить. Аще же останутся — шанс у нас будет. Фёдор подошёл, остановился в шаге. Посмотрел на неё сверху вниз — на бледное, залитое потом и кровью лицо, на заплывший глаз, на дрожащие губы. На мокрую дорожку от слезы, всё ещё блестящую на щеке. Пауза. — Ну, — сказал Фёдор, усаживаясь рядом с ней прямо на бетон, — считай, разменялись любезностями.       Анастасия молчала. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Так смотрят на чудо, на воскресшего из мёртвых, на невероятное, случившееся вопреки всем расчётам.       — Басманов.       — М?       Она протянула руку — левую, здоровую — и коснулась его лица. Провела пальцами по скуле, по кровоподтёку под глазом, по губе, рассечённой в двух местах. Он не отдёрнулся. Не пошутил. Не съязвил. Просто сидел и позволял ей убеждаться.       — Реальный, — выдохнула она.       — А ты усомнилась ли? — в его голосе прорезалась привычная ирония. — Могу и в пляс пуститься, дабы уверить тебя. Хотя, каюсь, после всех сегодняшних подвигов мои па будут напоминать судороги комара на закате его недолгой жизни.       Она моргнула.       И отвела взгляд.       Резко, будто обожглась. Щёки, несмотря на холодное утро, тронул лёгкий румянец — предательский, неуправляемый, абсолютно не свойственный агенту «Заряница».       Анастасия не ответила. Она упорно смотрела куда-то в сторону, на груду обломков, на покорёженный металл, на... стоп.       Её взгляд, только что полный смущения, вдруг стал острым, как лезвие «стяг». — Басманов. — М? — Ты видишь то же, что и я?       Фёдор проследил за её взглядом и присвистнул.       Среди искореженных останков гаража, придавленная рухнувшей металлической балкой, но всё ещё узнаваемая, лежала тележка. Обычная уличная тележка для приготовления еды — с газовым баллоном, с прогоревшей плитой, с выцветшей наклейкой, на которой всё ещё можно было разобрать иероглифы и изображение аппетитных шариков. Такояки. — Ох ты ж... — выдохнула Анастасия.       Мысли закрутились с холодной, безжалостной скоростью.       Долг за номер в мотеле. Долг за аренду тележки. Утраченное оружие — «Стрижи», «Стяги», «Пурга-М». Отчёт перед «Арсеналом-7». Штрафные санкции. Вероятность вычета из жалованья.       Цифры. Сухие, безжалостные, неумолимые цифры.       Анастасия закрыла глаза и медленно выдохнула. — Мы в минусе, — констатировала она ровно. — Сильно. — Насколько? — поинтересовался Фёдор, с интересом разглядывая останки их недолгого бизнеса. — Настолько, что нам проще прямо сейчас лечь и умереть. Меньше бумажной волокиты. — Мрачная у тебя арифметика.       Она открыла глаза и уже хотела продолжить подсчёт убытков, когда её взгляд упал на столб. Обычный бетонный столб, каких сотни в этом спальном районе. Облепленный объявлениями: «Потерялась собака», «Сниму квартиру», «Услуги сантехника», «Гадание на картах Таро»...       И одно — свежее, белое, напечатанное крупным шрифтом.       «Требуется менеджер в пункт выдачи. График 2/2, з/п достойная, обучение на месте. Обращаться по адресу...»       Анастасия замерла.       Фёдор, заметив её внезапную статичность, проследил за взглядом и хмыкнул. — Ты что же, в самом деле? — Заткнись и помоги мне дойти до этого столба. Надо записать адрес.       Она сделала шаг, пошатнулась, и Фёдор подхватил её под локоть. — Осторожнее, — сказал он тихо. — Ты мне ещё нужна. Кто ж без тебя эти долги отдавать будет?       Анастасия хотела огрызнуться, но не нашла сил. Она просто позволила вести себя — к столбу, к объявлению, к новой, абсурдной реальности, в которой агент спецслужбы сверхдержавы и её Слуга-опричник идут устраиваться на работу в пункт выдачи заказов.       Он покачал головой, но в его глазах светилось что‑то тёплое. — Ну, раз дело такое, пойдем искать сию твою… подработку. Только, чур, добре выспимся и вкусим трапезу. — Договорились. — И чур никаких розовых костюмов. Службу свою сполнил. — Посмотрим. — Анастасия! — Шучу. Идём.