Fate/Battle Faceted Glass

      Воздух в зале Круглого Стола был густым от непроизнесённых обвинений. Возвращение Валеры сделало атмосферу ещё более гнетущей. Её беспечное «Да всё нормуль!» и особенно упоминание о «гении» прозвучали странно и неуместно, нарушив тишину. Леа наблюдала за ней из тени, и вдруг — в её мыслях вспыхнул образ.       Яркий солнечный зайчик на каменном полу. Смех. Чей-то, не её собственный. Маленькие, цепкие пальцы, обхватывающие её палец. Кудряшки цвета спелой пшеницы, колышущиеся перед глазами. И улыбка. Лучезарная, беззубая, заливающая всё вокруг теплом, от которого щемило где-то глубоко внутри, в месте, которого, казалось, у неё нет.       Воспоминание было мимолетным, как вспышка. Кто это был? Она никогда не играла ни с кем. Её детство прошло в стерильных лабораториях, среди схем и холодных рук Этана, который следил за её осанкой. Откуда взялся этот призрачный образ? Леа тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения. А в реальности Валера, смеясь, что-то рассказывала Кли, и её кудряшки колыхались в такт жестам. Леа резко отвернулась, чувствуя в горле ком. Бессмысленное совпадение. Игра травмированной психики. — Гений? — произнесла Кли, не сводя с Валеры пристального взгляда. — Тебя только что допрашивали по делу об убийстве, а ты вернулась с комплиментами.       Кефир фыркнул, но одного взгляда Кли хватило, чтобы он подавил смех и сделал вид, что поперхнулся пылью. — Прошу вас, мадемуазель Ольденбург, — прозвучал рядом бархатистый голос. Доман появился неожиданно. — Теперь ваша очередь внести ясность.       И она пошла за Доманом, не оглядываясь, чувствуя на спине жгучий взгляд Сейбер и оценивающий прищур Кли. Но внутри неё бурлила беспорядочная мешанина, наполненная тревогой.       Комната для допросов оказалась не камерой пыток, а тем, что страшнее. Это была точная копия личного кабинета Этана в замке Ольденбургов. Тот же дубовый стол, заваленный схемами и пергаментами, тот же кожаный стул, тот же ковёр с гербом. Даже трещина на мраморной чернильнице была воспроизведена. Это была не комната — это было её прошлое, вывернутое наизнанку и поданное как декорация для судилища.       Доман уже сидел в кресле её создателя, откинувшись назад. — Садитесь, пожалуйста, — он указал на простой табурет для посетителей, стоящий по другую сторону стола.       Леа села, вцепившись пальцами в колени, заставляя себя дышать ровно. «Это иллюзия. Проекция. Он читает твою память и проецирует её. Он не Этан. Ты не та девочка». Леа опустилась на табурет — и будто провалилась в прошлое.       Этот табурет… Он был таким же, как тогда: грубо сколоченный, без намёка на удобство, с чуть скрипучей ножкой, которую Этан так и не удосужился починить. Она помнила, как в первый раз села на него — тогда ещё полная надежд, с горящими глазами, уверенная, что её талант оценят по достоинству. Этан не просто работал над её осанкой — он пытался изменить саму её суть. Его прикосновения были резкими, почти болезненными, взгляд — ледяным и безжалостным. Он не просто учил её держать спину, а словно стремился выковать из неё идеальный образ. В его присутствии она чувствовала себя уязвимой, как растение под палящим солнцем. — Ннннн… Начнём с формальностей, — начал Доман, удобно устроившись в кресле её создателя. Его улыбка казалась кощунственным пятном в этой строгой обстановке. — Где вы были в трагичный момент вашего друга?       Леа, подавив дрожь, изложила свою версию событий: как они с ребятами разошлись по комнатам, её выход в коридор, встреча с Валерой, совместный поход и возвращение. Её голос звучал жёстко, отстранённо, как будто она отчитывалась перед Этаном о выполнении миссии. Внутри всё бурлило, но ни одна эмоция не пробилась сквозь барьер железной воли. Доман слушал, слегка покачиваясь в кресле. Леа парировала ловко, цепляясь за факты, как утопающий за соломинку. Она сосредоточилась на логике, деталях, стараясь не замечать давящую атмосферу кабинета и ухмыляющееся лицо. — Мммммм... Вы искусно избегаете сути, мадемуазель, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде скучающего восхищения. — Как истинное творение Этана Ольденбурга. Факты, логика, контроль. Ннннн! Но убийство — это нечто иррациональное. Оно часто связано не с планами, а с... чувствами. С привязанностями. Может вами двигала банальная ревность? Право на собственность? Расскажите о вашей привязанности к Валерии Шаньетто.       Вопрос ударил неожиданно. Леа почувствовала, как её сердце сжалось от странного чувства. — Она... не похожа на других. Она искренняя, — выдавила Леа, ненавидя скованность в собственном голосе. — Ммммм! Ох, какая искренняя, — протянул Доман, подмигнув. — Да, точно! Как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Она притягивает вас, словно магнит, потому что в ней есть всё то, чего вам так не хватает. Ннннн! Всё то, что было давно забыто или отнято. Забавно, не правда ли? Вы, такое идеальное, такое сложное создание, вдруг начинаете тянуться к чему-то простому, примитивному. Как будто в ней вы находите... кусочек себя. Потерянный кусочек. Хах!       Леа напряглась. Он словно вёл куда-то. — Я хотела бы задать вопрос вам, — перебила она, желая отвоевать инициативу. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Кто вы такой? Вы явно не заинтересованы в поиске настоящего убийцы.       Доман замер, прищурился, затем разразился громким, заразительным смехом. Его голос эхом разнесся по комнате, словно колокольчик, пробиваясь сквозь напряжение. Он хохотал так, что его плечи тряслись, а глаза блестели от веселья. В этот момент он выглядел как беззаботный шут, которому нипочем все происходящее вокруг. — О, как я обожаю эти словесные дуэли! Прямо как на карнавале, где все маски сброшены. Мммм! — Он игриво прищурился. — Ах, мадемуазель, вы так проницательны! Но какое дело до моей скромной личности... Нннн! Давайте лучше поговорим о вас! А точнее... о вашем происхождении.       Леа застыла «Он знает кто я? Искусственный человек, гомункул... Но зачем тогда называть меня по фамилии... Простая формальность или издёвка?». Доман скользнул рукой под стол и вытащил тонкую картонную папку с выцветшим гербом Ольденбургов. Швы на ней были надорваны, будто её зашивали в спешке. — ...возможно, это прояснит многое.       Он швырнул папку на стол перед ней. Она приземлилась с глухим шлепком, подняв облачко пыли. Леа смотрела на неё с недоверием. Иллюзия, порождённая этим местом, так же могла и создать новую, материальную информацию. — Если вся эта комната — проекция моей памяти, — холодно произнесла она, — то как я могу быть уверена, что содержимое этой папки — не просто ещё одна выдумка?       Доман наклонил голову, и его лицо вновь озарилось широкой улыбкой. — Умница. Но ты ведь уже догадалась, кто я. Так что понимаешь — врать мне незачем. Я не тот, кто создаёт иллюзии. Я тот, кто вскрывает их.       Леа застыла. В его словах таилась ужасающая, неоспоримая логика. Он не опровергал её подозрения. Он их подтверждал. Её рука непроизвольно потянулась к папке, пальцы коснулись шершавой картонной обложки. Внутри лежали пожелтевший листы, исписанные аккуратным почерком Этана. Это были отчёты и графики роста, но рядом с ними находились фотографии, которые заставили её сердце биться быстрее. Первое фото заставило её дыхание остановиться. На нём была изображена светлая, полированная сфера с магическими прожилками, пульсирующими синим цветом. Внутри, в позе сна, плавали два эмбриона, почти сформировавшихся. Их позы были зеркальными, один повторял изгибы другого, создавая картину идеальной, хрупкой симметрии. Подпись гласила: «Проект «Диоскуры», синхронизированный инкубационный период, стадия завершения гестации, психо-магический резонанс: критически высок». Леа листала дальше, движения становятся резкими. Следующие снимки: как сфера раскрылась, словно живой цветок, и два крошечных существа со светлым пушком были перенесены в отдельные крипты. Под наблюдением хрустальных мониторов их сердца бились, а мозговые волны пытались синхронизироваться, создавая на экранах беспокойные, причудливые узоры интерференции. И наконец, последние снимки. Девочки, чуть старше двух. Их вывели из крипт. Одна, с более строгим, сосредоточенным взглядом (это она, Леа), сидела на каменном полу лаборатории, пытаясь понять принцип работы разобранного часового механизма. Другая, с пшеничными кудряшками и той самой, лучезарной, беззубой улыбкой, ползла к ней через комнату, смеясь и протягивая руку, чтобы потрогать блестящую шестерёнку. Их пальцы почти соприкоснулись на снимке, запечатленные в вечность. На последних строках отчёта гласило следующее: «Л-1 демонстрирует превосходные когнитивные функции и управляемость. В-1 показывает аномально высокую эмоциональную выразительность и эмпатический отклик, не предусмотренный параметрами. Решение: сегрегация близнецов. Л-1 — продолжение основного протокола».       И ниже, грубым почерком, словно сделанная наспех приписка: «Деактивация отменена. В-1 передана на попечение Ш. (Шаньетто) при условии полного подавления памяти и высших магических функций. Наблюдение продолжается».       Папка выпала из онемевших пальцев и с глухим стуком приземлилась на пол, разбросав листы. Леа застыла, не шевелясь, и смотрела в пустоту. В ушах звенело. Всё стало на свои места с холодной, роковой ясностью. Тяга к Валере. Необъяснимое чувство родства. Боль при её улыбке. Это не любовь. Не дружба. Это было... Генетическая, клеточная память о второй половине, о человеке, с которым она делила колыбель, тепло и, возможно, душу.       Но что же её чувства? Настоящие ли они? Или лишь эхо давно забытой синхронизации, слепой инстинкт потерявшего близнеца существа? — Интересный парадокс, не правда ли? Нннн... — тихо сказал Доман. Его голос прозвучал будто издалека. — Что делает нас нами? Воспоминания? Чувства? Или... простая биология? Вы тянетесь к ней, потому что она вам нравится? Или потому что ваши магические ядра, созданные из одной пробирки, тоскуют по резонансу?       Леа медленно подняла глаза, и в их бездонной глубине не отразилось ни тени страха, ни проблеска гнева — лишь холодная, бескрайняя пустота, поглотившая все чувства и эмоции. — Зачем? — прошептала она. — Зачем вы мне это показали? — Нннн! Чтобы вы узрели суть, — молвил Доман с лукавой усмешкой, — Ваш недуг... недуг в том, что вас раздирает надвое. Одна половина, лишённая эмоций, жаждет воссоединиться с другой, лишённой... интеллекта. Ммммм! Это диссонанс. А на войне, мадмуазель Ольденбург, диссонирующие элементы либо находят свой лад... либо истребляют друг друга. Мне просто любопытно, какой путь изберёте вы. Теперь, когда вам открылась истина.       Доман склонил голову, словно прислушиваясь к редкому звуку, который мог уловить только его демонический слух. Его глаза блеснули насмешливым огоньком, а уголки губ изогнулись в лукавой улыбке. — О, не сомневаюсь, — произнёс он с мнимой серьёзностью, которая, впрочем, тут же уступила место его излюбленной манере сеять хаос в умах. — Вы, безусловно, испытываете эти ваши... «эмоции». Мммм! Вы восхищаетесь её «свободой»? — продолжал он, наслаждаясь замешательством собеседницы. Его голос звучал мягко, почти вкрадчиво, но за этой мягкостью скрывалась издёвка. — Или, может быть, завидуете? Потому что она, в своей наивной простоте, сохранила то, что в вас было безжалостно подавлено: спонтанность, нелогичность, чистую, ничем не прикрытую жизнь. Вы тянетесь не к человеку, а к утраченной части своей души. К той половине, которой позволили остаться живой и чувствующей.       Он замолчал, словно позволяя своим словам просочиться в сознание, как коварный яд. — Мммм! А ваша драгоценная... двойняшка. Она видит мир иначе. Проще, без ваших сложных фильтров долга, чести и расчёта. Вы — символ дисциплины, она же — воплощение беспорядка. Когда-то вы были единым целым, как инь и ян, как свет и тьма. Ваши «эмоции», мадемуазель Ольденбург, — лишь бледный отблеск той истинной, дикой, неукротимой души, что бьётся в её груди. Вы не чувствуете. Вы лишь вспоминаете, как это — чувствовать. Нннн! И это воспоминание режет вас так глубоко, что вы называете его любовью. — Вы хотите сказать, — её голос был глухим, лишённым каких-либо интонаций, — что всё, что я считала собой... моя воля, мои предпочтения, моя... привязанность... это всего лишь отголосок неполного разделения?       Он сидел в кресле, как древний змей, наблюдая за всем с надменным превосходством. — Нннн! Итак, мой дорогой друг, — начал он, растягивая слова с насмешливой ленцой, — вы будете и дальше играть в эту нелепую игру в безупречного героя? Мммм... Настоящая война... она внутри вас, — он ткнул пальцем, сияющим, как клинок, в грудь Леи. — И мне просто не терпится узнать, чью сторону вы выберете в этой битве. На чью сторону встанете вы, дитя света? Или, может быть, вы уже давно загадали что-то для... себя?       Он махнул рукой, и дверь открылась. Приглашение выйти.       Леа встала, не поднимая папку , оставив её на полу кабинета-призрака среди обломков прежней жизни. Шаг за шагом, будто сквозь густой туман, она вышла в коридор и медленно направилась обратно, в зал, где её ждала Валера.       Её сестра.       Её потерянная половина.       Её зеркало, разбитое и искажённое.       Каждый шаг отдавался гулом в пустоте, что теперь зияла внутри. Вопрос, который Доман вбил ей в самое нутро, начал свою работу, точа душу острыми, неотвязными гранями:       Настоящие ли мои чувства?       Была ли та нежность, что согревала её изнутри при виде Валеркиной улыбки, её собственной? Или это всего лишь генетическое эхо, память клеток, тоскующих по целостности?       Что во мне от меня, а что — лишь тень её души? Этот вопрос висел над ней тяжелее любого обвинения. Потому что если ответ — «ничего», то она и вправду лишь тень. Безупречное, пустое орудие, чьи жалкие попытки быть человеком — всего лишь сбой в программе, написанной рукой Этана.       Дверь в зал была впереди. За ней — Валера со своей лучезарной, ничего не подозревающей улыбкой. Леа остановилась, положила ладонь на холодный камень стены. Ей нужно было собрать осколки своей маски. Спокойствие. Достоинство. Контроль. Хотя бы на время. Хотя бы для того, чтобы не броситься к ней сейчас же — не обнять в отчаянной попытке проверить, осталось ли что-то живое и настоящее в этом объятии, или их тела просто узнают друг друга на уровне химии и магии.       Она сделала глубокий, ровный вдох, выпрямила плечи. Пустота внутри застыла, превратившись в лёд. Лёд был крепок. Лёд мог держать форму.       И с этим ледяным сердцем, с этой новой, страшной правдой, от которой не было спасения, Леа де ля Римусс-Ольденбург отворила дверь и шагнула навстречу своему отражению.