Fate/Battle Faceted Glass

      Скрежет стали о сталь, подобно дьявольскому напеву, разносился по ночному городу. Искры, рожденные в этом адском танце, на мгновение озаряли мрачные лица сражающихся.       Одно из них, испещренное холодной яростью, напоминало высеченное из гранита лицо древнего демона. Другое же, прекрасное, почти девичье, украшенное легкой улыбкой, скрывающей смертоносный расчет, было подобно лицу ангела, сошедшего с небес, чтобы уничтожить всё живое.       В этом хаосе, среди ржавых гаражей, напоминающих склепы, и луж, в которых отражался зловещий свет уличных фонарей, бушевала схватка, достойная легенд о иных эпох.       Сеньора, словно тёмный цветок, выросший из бездны, выпрямилась на железной крыше гаража, укрытая плащом. Лунный свет скользил по её фигуре, вырисовывая силуэт на фоне полной луны. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на бой с высоты.       «Судьба Лансеров предрешена, – пронеслась в её голове ледяная мысль. — Основываясь на мрачных событиях прошлых Священных Войн, можно прийти к некоторым выводам. Они почти всегда погибают первыми, как только вступают в бой».       Её алые глаза, горящие, как угли в преисподней, следили за каждым движением Лансера, словно хищная птица за добычей. Он был её Владом, её мечом и щитом, её верным Слугой в этой жестокой войне. Она видела, как его мощные атаки, изначально сокрушительные, начали встречать всё более изощрённое сопротивление. Незнакомец в тёмной коже, чьи движения были странной смесью грубой силы и балетной легкости, парируя удары копья с изяществом, более подобающим Сейберу. Но время от времени он растворялся — не в буквальном смысле, а в игре света и тени, в ловкости, превосходящей человеческую, — и тогда в его атаках сквозила ядовитая, подлая точность Ассасина.       «Mio marito… Синьор Бакарди справился бы лучше», — пронеслось в её мыслях, пронизанный лёгкой, едва уловимой горечью, что таилась в глубинах её души. «Он не уступает Лансеру в скорости, его сила превосходит даже многих премиальных Слуг, – продолжала она размышлять, погружаясь в воспоминания о его неукротимой мощи. — Но наши охотничьи угодья требуют его присутствия».       Эти слова, как проклятие, звучали в её сознании, напоминая о том, что долг зовёт его, оставляя её одну в чужой стране, где ночь властвует безраздельно.       В мыслях она видела не гаражные задворки Зимодзю, а заснеженные апеннинские перевалы и древние леса, где их род вел столетнюю, изнурительную войну с lupo mannaro — оборотнями. Эти создания, чья дикая ярость была единственной силой, способной бросить вызов вечности вампиров, требовали всех усилий от её супруга. Да и кто, если не она, la Signora — искуснейший маг крови в их роду, могла сопровождать Лансера в этой опасной миссии?       Увы, её искусство требовало жертв. Мана, живительная сила, утекала из неё, как вино из разбитого кувшина, и восполнить её можно было лишь одним способом. Кровью. В этом городе, этом муравейнике, кишмя кишела «еда». Но Синьора была гурманом. Её палитра признавала лишь одну, редкую ноту: четвертую группу, резус-отрицательную. Кровь меланхоличных поэтов и одиноких мечтателей. И хотя она успела «перекусить» накануне — молодым виолончелистом из консерватории, чья кровь была сладка, как лакричный ликёр, — она всё же опоздала. Опоздала настолько, что застала Лансера в обороне.       Сталь встретилась со сталью, короткий, чистый звон разорвал тишину. Искры осветили лицо Фёдора Басманова — на нём не было ни страха, ни усилия, лишь холодная концентрация. Он парировал не грубой силой, а лёгким изяществом, используя «Пляску с саблями», чтобы отвести сокрушительный натиск в сторону, как опытный матадор уклоняется от быка. — Хватит плясать! Встреться со мной честно! — прогремел Влад III, и его голос был полон презрения, не оставляющего места сомнениям. — Я дерусь, чтобы победить, а не чтобы красоваться! — Честь? — Фёдор отскочил, и его лёгкая улыбка стала ядовитой. — Ты говоришь о чести, как барышня о добродетели. Сколько красивых речей, чтобы скрыть свою беспомощность! Ты - сень славы былой, привидение, хватающееся за останки минувшего. — Придержи язык, пёс царский! — в голосе Влада зазвучал ледяной шёпот, от которого по каменным стенам поползли призрачные тени. — Сейчас потанцуем, коли так желаешь. Надеюсь, я не забыл всех па в этом танце смерти.       Его взгляд, холодный, как лед, встретился с глазами врага, и в этом безмолвном поединке двух воль мир вокруг замер. Затем он вонзил копьё, известное как «Kazikli Bey», в землю с такой силой, что почва под его ногами содрогнулась. Земля отозвалась на этот вызов, и из её недр с леденящим кровь скрежетом вырвался частокол чёрных пик. Они взметнулись вверх, словно тени, сотканные из стали, освященные лунным светом. Эти пики окружили их плотным кольцом, как зловещие стражи, отрезав от внешнего мира и создавая идеальную арену для смертельного танго, где каждый шаг мог стать последним. — Теперь никаких уловок, — прошипел Лансер. — Только сила против силы. — Ты всегда любил театральность, Влад, — Фёдор рассмеялся, и смех его эхом разнёсся по двору. — Твоя легенда — не более чем пыль на ветру, прах, который развеет первый же вихрь. Ты думаешь, что властвуешь над тьмой? Но тьма — это я. Она течёт в моих венах, шепчет в моих мыслях, танцует на кончике моего клинка.       И в этот момент в игру вступила она.       Из тени у развалин гаража, где до этого лишь наблюдала и вычисляла, вышла Анастасия. Она двигалась не как воин, а как жрица в храме смерти, бесшумно и с сосредоточенным взглядом, полным загадочной силы. В её руках мелькнули парные клинки, каждый — двадцать сантиметров холодной, отточенной смерти. Лезвия мерцали, как глаза голодного зверя, жаждущего крови.       Он медленно обвёл глазами фигуру Анастасии, затем вновь уставился на Фёдора — и из его груди вырвался короткий, сухой смешок, похожий на скрежет ржавых цепей в заброшенной усыпальнице. — О, как трогательно, — Влад III едва приподнял бровь, и в его багровом взгляде вспыхнула ледяная усмешка. — Смотрю, Басманов, ты решил укрыться за женской юбкой? Ну что ж, пусть твоя защитница попробует. Но помни: когда её клинки сломаются, а её кровь окрасит эти камни, ты останешься один. И тогда мы поговорим по‑настоящему. «Арена ограничивает твой манёвр, Райдер. — мысль Анастасии, острая как лезвие, вонзилась в сознание Фёдора — Займись его Мастером. Я чувствую в ней высокую концентрацию магической энергии. Она — приоритет.»       И, не дожидаясь ответа, она ринулась вперёд.       Её атака поражала не столько грубой силой, сколько дьявольской стремительностью — словно сама тень взметнулась в смертоносном порыве. «Стяги» в её руках обратились в вихрь из стали, в ревущий смерч, где каждый удар копья не парировался, а встречался — короткими, хлесткими тычками, что перенаправляли чудовищную мощь. Клин‑цзян‑цзян!       Звук рвал слух, словно раскалывали металл на части. Она не давала ему замахнуться — врывалась в мёртвую зону, играла на близкой дистанции, где копьё превращалось в бесполезную жердь, а её короткие клинки становились орудиями неминуемой гибели. Это была тактика роя: жалить исподволь, отвлекать призрачными манёврами, изматывать неуловимыми выпадами — капля за каплей вычерпывать силы противника.       Влад, впервые за этот кровавый вечер, вынужден был отступить в глухую оборону. Его копьё металось, словно загнанный зверь, отбивая атаки, что обрушивались со всех сторон — сверху, снизу, из слепых зон. Ярость в его глазах угасла, сменившись холодным удивлением, а следом — невольным уважением к этому изощрённому мастерству       А в это время Фёдор Басманов совершил то, что вызывало в нём глубокое отвращение, но что было неизбежным в этой безжалостной игре. Он вновь обратился к тёмному искусству, навыку, чувствуя себя подлецом — «Сокрытие присутствия».       Для Синьоры, наблюдавшей сверху, он просто исчез. Её алые глаза сузились, зрачки превратились в узкие щели, потерявшие добычу из вида.       Она почувствовала его за спиной лишь в последний миг — ледяное прикосновение смерти к самой шее.       Сабля Фёдора прошла сквозь её тело от шеи до бедра, не встретив сопротивления. Но не было ни всплеска крови, ни хруста костей. Её силуэт рассыпался — не в пепел, а в рой из сотен крошечных, пищащих летучих мышей. Они взмыли в ночное небо чёрным, бурлящим смерчем.       Вихрь мышей взлетел ввысь, и из этой тьмы, как скульптура из живой ночи, выросла она. Синьора. Но уже не наблюдательница — охотница. Её плащ был сброшен, обнажив платье, струящееся по телу, как свежая кровь, переливающаяся в лунном свете. А её спиной расправились два огромных черных крыла — мощные, изящные и пугающе прекрасные. Перепонки были пронизаны тончайшими, как паутина, алыми прожилками, пульсирующими в ритме неведомого сердца. — Che maleducato! — её голос звенел, как разбитый хрусталь, полный ледяного гнева. — Как невежливо… нападать на даму со спины.       Фёдор стоял на крыше гаража и смотрел в небо. Он не ответил ей, лишь губы его изогнулись в холодной усмешке. Его истинная сущность — не «Ассасин», как ошибочно полагала Мастер Лансера. Она увидела лишь приёмы скрытности, которые он намеренно демонстрировал, но за этой маской скрывалось нечто большее. Фёдор знал это, и оттого ещё горше было осознавать, как низко он опускается, поддерживая её заблуждение: он плел паутину обмана и чувствовал, как сам вяз в её липких нитях. Но теперь его истинная сущность — та, что давно рвалась наружу, отвергая ярлык «Ассасин», — получила шанс проявиться. Он издал низкий, протяжный свист — медленный, глубокий, словно вызов прежней маске.       Из ниоткуда, из густой тени, где свет луны едва пробивался сквозь завесу ветвей, медленно выступила тьма. Она приняла форму лошади, но это был не просто конь — это был призрак, воплощение ужаса и смерти. Его шерсть была чернее сажи, а глаза горели холодным огнём обсидиана, словно бездны, поглощающие свет.       Седло и поводья были искусно выделаны из чёрной кожи. Через круп и грудь лошади тянулись толстые кожаные ремни, потёртые от времени. К ним сыромятными шнурами и ржавыми железными цепями были привязаны черепа — не украшения, не стилизованные поделки, а настоящие. Они различались размером и чертами: одни — широкоскулые, с мощными челюстями, другие — более утончённые. На некоторых ещё держались клочья волос или седых бород, свисавшие, словно мох с древних камней. Глазницы, затянутые паутиной и тенью, смотрели в пустоту; в иных черепах застряли наконечники стрел или зазубрины от сабель. При каждом движении призрачного скакуна кости позванивали и постукивали друг о друга — глухой стук складывался в похоронный марш, предвещающий скорую смерть.       Это был не просто конь, а Призрачный рысак — благородный фантом, принадлежащий классу Райдер. Он был воплощением тьмы, неумолимой и неизбежной, как сама смерть.       Фёдор вскочил в седло единым плавным движением. Конь встал на дыбы — и из его пасти вырвался рёв, не принадлежащий этому миру; воздух затрепетал, словно коснулся края бездны. Затем они рванули вперёд — не по земле, а по воздуху. Копыта отталкивались от пустоты, оставляя за собой багровые всполохи, похожие на отблески далёкого адского пламени. Сабля, вытянутая вперёд, была остриё воли опричника, направленное пронзить сердце вампира. Цепочки черепов на сбруе его коня звенели зловещей, ритмичной симфонией, словно отбивая такт этого адского галопа.       Синьора парила в темноте, её длинные крылья рассекали мрак. Руки её были пусты — лишь бледные, изящные пальцы складывались в сложные магические жесты. Она не была воином. Она была воплощением мощи крови, печати и древнего завета. — Думаешь, можешь тягаться с самой ночью… Райдер?       Её рука взметнулась, и пространство перед Фёдором исказилось, превратившись в багровый, полупрозрачный барьер — «Кровавый заслон». Конь с грохотом врезался в него, и барьер затрещал, как ледяной покров, но устоял, отбросив вниз всадника волной сгущённой магии. Фёдор едва удержался в седле, а черепа на сбруе загрохотали, как погребальный звон. — Я служу тому, кто сильнее любой ночи! — прорычал он, заставляя коня совершить резкий вираж вверх. — Царю, чья тень затмевает даже твою древнюю тьму!       Его конь резко взмыл вверх, оказавшись прямо под Синьорой. Райдер, стоя в стременах, нанёс молниеносный удар саблей снизу вверх — «Пляску с саблями», целя в основание её крыла.       Синьора едва успела уклониться. Лезвие просвистело в дюйме от неё, и она почувствовала, как леденящий ветер от удара разорвал кружева на её платье. В её алых глазах вспыхнул гнев. Она была целительницей, тактиком, аристократкой — её не обучали сражаться в грязных улочках с опричниками.       Высоко над миром ржавых гаражей и забытых богов разворачивалась дуэль, достойная гравюр Данте.       Тем временем внизу, в кругу пик, сражение достигло кульминации. Анастасия, её лицо покрыто каплями пота и кровавой полосой на щеке, дышала тяжело, но ровно. Каждый её мускул горел, словно в огне. Она сдерживала Лансера ценой невероятных усилий. Влад III, осознав, что его обычные приёмы не сломят эту стальную волю, изменил тактику. Его удары, отступления, смена ритма заставляли её постоянно перестраиваться, её клинки уже не успевали за каждым движением. Одно копьё прошло так близко, что сорвало пуговицу с её куртки.       Синьора, паря высоко в небе, наблюдала за этим. Её Лансер, её Слуга, её signore… Он, не сдавался и не торжествовал. Внизу, под мрачными сводами панельного двора, стояла женщина с лицом, лишённым тени эмоций, и ножами, что пели сталь, словно призрачные кинжалы. Мастер Райдер была опасным соперником, неумолимой, как сама судьба, сражаясь с такой яростью, будто была демоном, как и те двое.       В этот момент Анастасия совершила нечто, что изменило всё.       Она отступила, разорвав дистанцию, и на мгновение её «Стяги» опустились. Влад застыл, готовый к новому выпаду, и в этот короткий миг тишины Анастасия подняла свободную руку. Её пальцы сложились в жесте, напоминающем движение дирижёра, призывающего оркестр к крещендо. Губы шевельнулись, произнеся слова на языке, которого Синьора не знала, но поняла. Слова звучали холодно и резко, как треск льда на Тразименском озере.       И воздух сгустился.       Температура упала на двадцать градусов, и морозный ветер, словно дыхание ледяного демона, пробирался под кожу. Из ниоткуда, из самой сердцевины мрака, начали кристаллизоваться ледяные иглы. Сотни, тысячи смертоносных лезвий, острых, как клинки, окружили Влада III, готовые разорвать его тело на части. «Морозная Сковывающая Гармония».       Лишая манёвра Лансера, превращая арену его собственного создания в ледяную клетку. Влад III издал сдавленный рык, вынужденный тратить силы на защиту от ледяной осады. Его копьё описывало круги, сбивая иглы, но они возникали вновь и вновь, безжалостно обрушаясь на арену бесконечным градом.       Внизу ледяная клетка смыкалась. Влад отражал атаки, но каждое движение давалось ему тяжелее. Его копьё, созданное для стремительных, смертоносных бросков, вязло в густом, морозном воздухе. Его дыхание, прежде ровное, сбилось. Он был воином, но воином прошлого, привыкшим к честному бою на просторных зелёных полях Валахии. — С чем боролся, на то и напоролся, — голос Анастасии прозвучал ровно, без тени торжества.       Её «Стяги», опущенные в расслабленной стойке, без готовности к атаке. Она наблюдала, как Лансер, создавший эту клетку из пик, чтобы ограничить манёвр её Слуги, сам оказался в положении зверя, запертого в силках собственного капкана. — Ты хотел честного боя. Без уловок. Без хитрости. — Она склонила голову, и в этом движении не было насмешки — лишь ледяная, профессиональная отстранённость. — Только сила против силы. Ты получили его.       Синьора, парящая в небе, на мгновение застыла. «Basta». — Слово сорвалось с губ, уворачиваясь от натиска Райдера.       Её рука дрогнула. На тыльной стороне ладони, на тонкой коже, засветились алые линии — Командные заклинания. Три лепестка, три печати, три неоспоримых приказа. — Но когда сила встречает силу, — продолжала внизу Анастасия тем же бесстрастным тоном, каким она обычно докладывает результаты о текущей обстановке, — побеждает не тот, кто бьёт сильнее. А тот, кто первым понимает, что поле боя — это не ристалище для рыцарских турниров. Это пространство, где правила пишет победитель. — Mio signore… — прошептала Синьора в небе, и в её голосе смешались мольба и приказ. — Прости меня… — Ты создал арену, чтобы лишить моего Райдера манёвра. — Анастасия сделала короткий шаг вперёд, и иглы синхронно сузили кольцо. — Но теперь в этой клетке — Ты сам. А я… я никогда не обещала драться честно… — Usa il tuo vero potere! «Legend of Dracula»! Trasformati e schiacciali! (Используй свою истинную силу! «Легенда о Дракуле»! Превратись и раздави их!») — Вы… просите меня стать монстром, donna mia… — его голос был тих, почти неслышен, но каждое слово падало в тишину, как камень в бездонный колодец. — Вы просите меня отречься от всего, чем я был… ради победы.       Синьора не ответила. Её губы дрожали, но она не отводила взгляда. В её глазах, алеющих, как закат над Венецией, стояли слёзы, которые она никогда бы не позволила себе пролить. — Perdonami… — прошептала она так тихо, что её Лансер не расслышал. — Прости меня.       Влад III закрыл глаза. Когда он открыл их вновь, в них больше не было ничего человеческого. Только бездна, только тьма, только голод. Внезапно он издал глухой, сдавленный рык, словно вырвавшийся из глубин мрачного подземелья. Его взгляд, полный ярости и муки, на мгновение встретился с взглядом своего Мастера. В нём вспыхнула не только злоба, но и боль. Использовать тот фантазм… значило признать правоту тех, кто превратил его в монстра из сказок — капитуляцию перед собственной легендой, её самой грязной частью. — Вот она, правда войны, — Ровным тоном продолжала Анастасия, вновь поднимая «Стяги». — Тот, кто ставит условия, редко сам им следует.       Доспехи Лансера начали менять цвет — от тусклой стали к багровому, пульсирующему свечению. Копьё в его руках задымилось, трансформируясь, удлиняясь, покрываясь шипами. Тени взметнулись вокруг него, поглощая ледяную магию Анастасии, гася её одним лишь присутствием. Воздух наполнился запахом крови и тлена. Из его горла вырвался звук, не похожий на человеческий. Это был вой древнего хищника, пробуждённого от векового сна.       Дракула.