Fate/Battle Faceted Glass

      В разгромленной квартире царил хаос, пропитанный запахом дешёвого вина и завядших цветов. Кли, завернувшись в единственное уцелевшее полотенце, вышагивала по комнате, словно королева на развалинах империи. Сигарета в уголке рта покачивалась в такт её движениям, а мокрые белые волосы липли к алым плечам. — Оох, как заново родилась! — протянула она, стряхивая пепел на пол, — Ну что, теперь можно и поболтать. О чём там ты хотела поговорить?       Леа, всё ещё оправляющаяся от увиденного, сидела на подоконнике, будто статуя оскорблённого достоинства. Её лицо, обычно безупречное, сейчас напоминало мраморную маску презрения. — Ты хоть понимаешь, что я видела?! — её голос дрожал ледяным презрением, смешиваясь с искренним желанием продезинфицировать всё помещение — Понимаю, — Кли перебила её, небрежно отбрасывая прядь волос. — Видела то, что большинство аристократов только в книжках про любовь читают.       Леа чуть не поперхнулась. Франкенштейн, до этого момента напоминавшая фарфоровую куклу, вдруг ожила, занеся булаву над головой. Но Кли лишь махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху. – Эй, остынь, леди Макбет Мценского уезда! — усмехнулась она. — Ну правда. Брось. У нас с тобой общий враг – этот скучный, унылый мир вокруг.       Леа смотрела на неё с выражением человека, вынужденного общаться с уличной бродяжкой. Но в глубине её холодных глаз мелькнул огонёк интереса. Лёгкий взмах руки — и Франкенштейн замерла, будто её выключили. — Слушай, — Кли шагнула вперёд, едва не уронив полотенце, — Мы как два сапога — оба левые. Думаешь, я претендую на твой титул? Да брось. Но вместе мы можем устроить такой переполох, что сам Грааль обосрётся от страха и лично попросится к нам в руки! Давай объединимся и внесём в эту войнушку немного веселья? — Объединиться? — Леа скривилась, будто проглотила лимон. — С тобой? С ходячим нарушением всех правил? — Именно! — Кли ухмыльнулась, выпуская дымные кольца. — Ты — как сейф с сокровищами, а я — отмычка. Всё, что я могу пожелать у Грааля, так это денег, но какой смысл, если я уже и так вкалываю на невероятных богачей? Не спорю, я в ваших магических заморочках плаваю, как топор в проруби, но сильные колдуны скоро объявятся, и две пары рук, пусть и не самых чистых, тебе в подмогу лишними не будут.       Есенин, до этого молча опиравшийся о стену в тщетной попытке слиться с частью интерьера, наконец глубоко вздохнул и кивнул: — Знаете, как ни цинично это прозвучит, но в её словах есть грубая, мужицкая логика. Как в анекдоте про медведя и зайца — ситуация абсурдна, но метод может сработать.       Леа задумалась. Она взвешивала все «за» и «против», глядя на Кли так, будто та была ошибкой самого мироздания. – Хорошо, – наконец процедила она сквозь стиснутые зубы, будто пробуя лимон на вкус. – Но только потому, что ты настолько жалкая, что даже угрожать тебе смешно. Я согласна на временное… сотрудничество, если вы с Кастером согласитесь стать приманкой в моей ловушке.       С лицом, выражающим глубочайшую брезгливость, будто она подавала монетку попрошайке, Леа протянула руку. Кли ухмыльнулась, затянулась последний раз и, потушив окурок в цветочном горшке, пожала её с такой медвежьей силой, что у аристократки раздался тихий, но отчётливый хруст в косточках. — С союзом, моя высокородная кошечка! Надеюсь, у тебя хорошая страховка! – Только попробуй меня предать, – Леа, скривившись, разжала пальцы, высвобождая свою изящную кисть, — и моя Франкенштейн сделает из тебя такой абстрактный шедевр, что даже Сальвадор Дали в гробу перевернулся бы от зависти и профессиональной обиды. — Окей, окей! — Кли рассмеялась, размахивая руками в знак капитуляции. — Обожаю, когда утро начинается с угроз и обещаний превратить кого-то в современное искусство!       В проёме, где раньше была дверь, появились Валера и Кефир. Их взгляды остановились на странной сцене: Кли в полотенце, которое казалось, вот-вот сыграет в игру «кто быстрее соскользнёт», Есенин в одних штанах, ищущий второй носок на диване, Леа с оскорблённым выражением лица, похожая на императрицу, и невеста с гигантской булавой.       Кефир, его лицо побагровело от нахлынувших эмоций, прорычал, уставившись на полуобнажённых Кли и Есенина: – Кли! Что это, блядь, за бордель?! И кто этот… этот лохматый мудак?! – Пфф, — отмахнулась она. — это мне говорит человек, чей главный жизненный успех – удачно подобранный цвет пижамы, в которой он живёт у мамы? Не строй из себя ревнивого бойфренда, у нас с тобой всё кончилось ещё тогда, когда ты предпочёл мою компанию пятничному вечеру с мамиными сырниками. Есенин, охваченный внезапным приступом примитивного мужского собственничества, сделал шаг вперёд, готовясь грубо ответить. Но Кли тут же прервала и его: – И ты помолчи, «Мистер-который-исчезнет-сразу-после-битвы-за-Священный-Грааль». Не хочу слышать ни слова от личности с просроченным сроком годности. Леа и Франкенштейн в этот момент чувствовали себя так, будто невольно попали в эпицентр личных разбирательств. Кли сверлила Кефира взглядом. Его бросило в холодный пот, и он невольно отступил на шаг. А Валера, озираясь по сторонам с весёлым недоумением, наконец произнесла, разрывая напряжённую паузу: — А-а-а, так вы это… типа… как в «Тетрисе» блоками не совпадаете? — выдала она, потирая подбородок и водя взглядом с Кли на Кефира,. — Может, вам просто уровень перезапустить? Или у вас уже «Game Over»?       Кли саркастично парировала, сверля взглядом своего бывшего: — Да, Лерк, всё так. Блоками не совпадаем. Только в нашем случае у меня палка, а у него дырка.       Валера, окончательно запутавшись в метафорах, почесала затылок с видом искренней озадаченности: - А... э? Там разве были такие фигуры? — Всё, хватит. — Кли, с присущей ей бестактностью, громко заявила потирая живот. — Предлагаю заняться делом. Кто-нибудь голоден?       Леа хотела было возразить, но её желудок предательски издал громкий и протяжный звук, больше подобающий китёнку, чем гомункулу с невероятной магической силой. Она покраснела и, отводя взгляд, пробормотала: – В принципе… небольшой завтрак… не повредит стратегическому планированию.        Кефир мрачно бубнил, но его тоже манил запах… вернее, призрачная надежда на запах еды. Даже Франкенштейн тихо рыкнула и убрала булаву, что, видимо, было знаком одобрения       Кли широко улыбнулась: — Как там у Гордона Рамзи? «Голодный человек – злой человек». А у нас и без «адской кухни» обстановочка накалена до предела.

***

      В тусклом свете кухонной лампы, кухня казалась местом последнего пристанища для отчаявшихся гурманов. Тени от старых шкафов танцевали на заляпанных стенах, а воздух был пропитан запахом затхлости и надежды — странным коктейлем, который мог возникнуть только в моменты отчаянных поисков пропитания.       Кли, завернувшись в потрёпанный фартук, напоминающий знамя побеждённой армии, хозяйничала у стола, она без застенчивости рылась в ящиках. – Так-с… у нас тут есть… — Она потянулась к верхней полке, пытаясь нащупать рукой.       Кефир, кружась неподалёку, ждал подходящего момента:       — Погоди, дай я, — он подошёл к Кли — Я же знаю, как ты не любишь высокие полки.       В этот момент Есенин резко отдернул руку от шкафа, который он осматривал. Его лицо исказилось от раздражения: – Не трудись, «бывший», – его голос прозвучал резко и громко, заставив всех вздрогнуть. – Свою помощь прибереги для кого-то другого.              Он встал между ними, повернувшись к Кефиру спиной, и с важным видом достал пачку крупы для Кли. – Вот, держи.       «Писькомеренье». Кли вздохнула про себя, стараясь не показывать виду, что ее это раздражает. Она посмотрела на этикетку. — О, смотрите-ка! Гречка, которая, вероятно, помнит ещё времена динозавров. Настоящий деликатес для истинных ценителей палеодиеты!       Леа, с видом королевы, снизошедшей до осмотра плебейской кухни, брезгливо приподняла банку с мутным рассолом. Её тонкие пальцы, привыкшие к шелку и старинному фарфору, дрогнули от прикосновения к засаленной крышке. – А это… так, а что это? – Это, детка, — с пафосом ответила Кли, — маринованные огурцы хозяйки. Говорят, ей их ещё прабабушка в царские времена закатывала. Настоящий антиквариат! — ...Интересно, срок годности этого… артефакта… исчисляется годами или веками? – томно произнесла она, пытаясь разглядеть потёртую этикетку.       Валера, тем временем, откопала в холодильнике пакет с морковью, одна из которой имела смутно знакомые очертания. – О, смотрите! Морковка-пришелец! – и начала ею трясти перед носом Валерки Младшего, который отреагировал скептическим фырканьем. И тут всё напускное равнодушие Леи мгновенно испарилось, когда её взгляд упал на Валеру. Гомункул замерла, заворожённо наблюдая, как та трясёт морковкой-мутантом перед мопсом. Эта сцена вызвала на её лице нежную, умиротворённую улыбку, заставляя щёки багроветь. – Как мило! – воскликнула она, забыв про банку, которая едва не выскользнула у неё из рук. – Валерия, только ты способна найти очарование в... эээ... корнеплоде, больше всего похожем на инопланетного паразита. Позволь я её почищу для тебя?       Есенин обшаривал каждый уголок, его глаза, обычно задумчивые и меланхоличные, сейчас горели особым огнём. Он наклонялся к полкам, заглядывал в каждый угол, его пальцы скользили по пыльным поверхностям в поисках сокровищ. — В моей молодости, — начал он, его голос звучал почти торжественно, — бывало, что из ничего создавались настоящие шедевры. Из того, что другие считали отбросами, рождались блюда, достойные знатного стола.       Его слова повисли в воздухе, словно обещание чуда. Даже вечно недовольная Леа, до этого момента смотревшая на происходящее с презрением, не могла скрыть проблеск интереса в глазах. Её ноздри дёрнулись, будто она действительно учуяла аромат грядущего пиршества.

***

      Кли, вооружившись половником, как микрофоном, завела прямую трансляцию: – Итак, дорогие друзья! Сегодня на нашем шоу – команда отчаянных кулинаров! У нас на столе – тысячелетняя греча, лук, прорастивший корни в соседний подъезд, и та самая легендарная морковь-хтонь! Задача – превратить это в кулинарный шедевр!       Есенин, сжав в руке нож, с ожесточением шинковал лук. Слёзы ручьём текли по его лицу, но он не останавливался: – Чтоб тебя... – хрипло выругался он, вытирая лицо рукавом. – Лук-то, чёрт его возьми, какой едкий... Как жизнь проклятая.       Кефир мрачно натирал на тупой тёрке картошку, найденную в самом тёмном углу. Не удержавшись от комментария, он произнёс: – Похоже, единственное, что ты умеешь резать – это не лук, а нервы всем окружающим.       Лезвие ножа на мгновение замерло в руке Есенина. Он резко обернулся, его лицо, красное от слёз и злости, а глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк, предвещающий скорое кровопролитие. – А ты, деревенщина, не в своё дело не суйся! – голос его сорвался на крик, сиплый и хриплый. – Сиди там со своей картошкой, молчал бы уж... Поэту душу выворачивает, — Ты вообще не поэт, а овощ, ботва огородная. Не учи поэта чувствовать! Кефир, не поднимая глаз от картошки, с довольной усмешкой произнёс так, чтобы все слышали: – Ну вот. Стихи кончились, началась обыкновенная ругань. Как я и предполагал.       В этот момент Валера взглянула на Кефира, её взгляд скользнул вниз к картошке: – Ты вообще мыл её? – поинтересовалась Валера. – А зачем? – хмуро ответил Кефир. – Вся жизнь – грязь, и ужин должен быть ей под стать.       Леа брезгливо натянула на руки резиновые перчатки, пыталась очистить ту самую морковь: – Я… я даже не знаю, с какой стороны к этому подступиться. У неё, кажется, есть своя биография.              В сковороде начинало происходить чудо. Гречка, словно по волшебству, обретала новую жизнь, лук золотился, а таинственная морковь окрашивала всё в фиолетовый. Кли, в порыве вдохновения, высыпала сухари с изюмом: — Вуаля! Фирменный ингредиент от шеф-повара Кли — изюминка разочарования!       И вот, на заляпанном пятнами столе, появилось блюдо. Гречневая каша с золотистым луком, таинственной фиолетовой морковью и хрустящими сухариками пахла на удивление аппетитно. Рядом красовался салат из той же моркови и зелёного лука, а в разнообразных стаканах плескался луковой фрэш.       Кефир, с насмешливым вздохом, прокомментировал провал Есенина: — Ты выжал сок из лука? Что, голубчик, видно, твои стихи и впрямь только луком и пахнут. — Этот сок спасет тебя от голодной смерти! – возразил он. – А твой здравый смысл, кажется, способен довести до слез или одиночества.              Он с вызовом протянул стакан Кли, нарочито игнорируя Кефира. — «Из лука рождается напиток, что слаще всякой лести!» – Есенин смотрел только на неё, словно искал в её глазах одобрение, пытаясь стереть присутствие другого мужчины.       Когда блюдо было готово, все принялись за еду. Но Есенин не унимался. Он подвинул свою тарелку к тарелке Кли, отодвигая порцию Кефира. – Попробуй, тут лук особенно золотистый, – сказал он с показной нежностью, но в его голосе чувствовалась власть. – Я его для тебя жарил.       Каждым своим движением Есенин словно чертил невидимую границу: «Она – моя. Ты – чужой. Запомни это».

***

      Абсурдный завтрак продолжался, когда Леа, поправляя манжеты над миской, замерла. Валера с мопсом сели рядом, почти вплотную. Девушка пыталась смахнуть с собаки прилипший лист, и весь мир сузился до этой сцены.       Кли, размахивая ложкой, что-то кричала про «ещё одну порцию этого лукового пойла». Леа не услышала, она наблюдала, как Валера, раздув щёки, дует на Валерку Младшего, пытаясь сдуть листок. Её глаза засияли мягким светом. Она машинально потянулась к столику за своей порцией, но пальцы разжались, и тарелка звонко разбилась об пол. Звон осколков на секунду привлёк всеобщее внимание. – Ой, – безучастно произнес Кефир. – Разбила. Ну, бывает. — К счастью! — добавила Кли, уплетая за обе щеки, с интересом наблюдая, что будет дальше.       Но Леа не слышала. Её взгляд был прикован к Валере, которая с рвением полезла под стол собирать осколки. – Не трогай! – выдохнула Леа, и голос, обычно властный, дрогнул. – Порежешься… Я сама.       Их руки потянулись к одному и тому же осколку. Пальцы соприкоснулись. Лею словно током ударило. Она вспыхнула и отдёрнула руку, будто обожглась. Щеки пылали, как от самых дорогих румян. Она смотрела на Валеру широко раскрытыми глазами, но слова застревали в горле. – Я… хочу… можно я… – пробормотала она, беспомощно водя рукой по пыльному полу. – Что с тобой? – спросила Валера, наклонив голову. – Ты выглядишь растерянной. Тебе плохо? Может, не стоило есть ту гречку?       Леа отрицательно мотнула головой, не в силах сказать ни слова. Она готова была командовать армией Слуг, но не могла справиться с простым человеческим чувством и непонимающим взглядом.              Кли, наблюдая за сценой, фыркнула и толкнула локтем Есенина: – Смотри, наша снежная королева растаяла, как мороженое на асфальте. И, кажется, прилипла. Ну, в смысле, влипла.       Есенин вздохнул, словно сочувствуя Лее: — «Аристократка, смущённая и бледная, стоит перед простолюдинкой, как виноватая…» — сильный образ.       Кефир мрачно ковырял вилкой в тарелке. — А для меня никто не краснеет, — буркнул он обиженно.       Валера, недоумевая, решила взять инициативу в свои руки. Она схватила Лею за запястье, та вздрогнула, и Валера потянула её наверх. — Хватит пыль глотать! Встань, я принесу тебе другую тарелку, — Валера говорила спокойно, но решительно. — Хотя... похоже, посуды больше нет, — задумчиво добавила она, оглядывая кухню. — Давай поедим из моей?              Леа слегка побледнела — но не от брезгливости, а от нахлынувших эмоций. Она кивнула, и Валера усадила её обратно, протянув ей гречку, кормя с ложечки. — Скажи «Аам».       И вот тут случилось то, чего никто не ожидал.       Пока Леа смущённо вздыхала, а Валера с наивной настойчивостью пыталась накормить: «Открой ротик, вот так, как Валерка!», в углу комнаты вдруг что-то зашевелилось. Это была Франкенштейн.       Её стеклянные глаза, обычно неподвижные, резко сузились. Она наблюдала за тем, как её Мастер, единственный смысл её существования, краснеет, мямлит что-то невнятное и позволяет этой... этой шумихе кормить себя. В её механической груди тихо щёлкнуло.       Сначала она просто зарычала. Низкий, вибрирующий звук, похожий на неисправный генератор. Его почти заглушил общий шум, но Есенин, всегда чуткий к диссонансам, первым поднял голову. – Кажется, наша тихая гостья недовольна, – тихо произнёс он, глядя в угол.       Все повернулись. Франкенштейн не двигалась, но её пальцы крепко сжимали рукоять булавы. Взгляд был прикован к Валере с такой силой, что воздух, казалось, затрещал. – Ой, – Валера наконец заметила этот леденящий душу взгляд. – А она чего такая... напряжённая? Может, ей гречки дать?        – Да не в гречке дело, дурёха. — Кли фыркнула, закуривая сигарету. — Это ревность. Твоя подружка строит глазки не только тебе.       Леа, вынырнув из ступора, наконец поняла ситуацию. Увидев своего Берсеркера, она попыталась взять себя в руки. – Франкенштейн, успокойся, – сказала она дрожащим голосом. – Всё в порядке.              Это оказалось ошибкой. То, что должно было успокоить, возымело обратный эффект. В глазах Франкенштейн вспыхнула ярость. Она сделала шаг вперёд, и пол задрожал. – Опа, – Кефир отполз на своём стуле подальше. – Похоже, будет шоу.       Франкенштейн не смотрела на Лею. Её взгляд, полый чистой, немой ярости, был устремлен на Валеру. Она медленно подняла свою булаву. – Э-э-э, – запищала Валера, осознав опасность. – Леечка, она меня... убьёт?       Леа вскочила, бледная как полотно. – Франкенштейн, остановись! Это приказ! – крикнула она.       На её ладони на мгновение вспыхнуло тусклое алое пламя, оставив после себя два причудливых символа. Третий знак, верхний, исчез, растворяясь в бледной коже.       Командное заклинание, словно удар хлыста, въелось в сознание Берсеркера. Франкенштейн вздрогнула всем телом, её мышцы напряглись до скрипа. Она сопротивлялась. Это было видно по её дрожащим рукам и низкому, яростному рычанию. Она не хотела подчиняться, не желала отпускать ярость, которая была её сутью.       И тогда Кли, не в силах больше оставаться в стороне, решила вмешаться. – Эй, Железная Дева! – крикнула она, привлекая внимание. – Смотри!              Франкенштейн перевела на неё взгляд. Кли схватила со стола тарелку с остатками гречки и, скомкав салфетку, нарисовала на ней неуклюжую улыбку. – Смотри! – она трясла тарелкой перед Франкенштейном. – Это твоя хозяйка! Она счастлива! А это, – она взяла пустую банку из-под огурцов и показала её Берсеркеру, – Валерка! Они просто дружат! Д-р-у-ж-а-т!       Все замерли, наблюдая, как дриада пытается успокоить машину смерти с помощью посуды и отходов.       Франкенштейн застыла. Её огромные глаза переходили с идиотски улыбающейся тарелки на испуганную Валерку, затем на смущённую Лею. Булава в её руке дрогнула и опустилась. Раздался короткий вопросительный рык. – Да-да, именно! – подхватила Кли, почувствовав слабину. – Никто не отбирает у тебя Лею! Она твоя лучшая хозяйка! А эта, – она ткнула пальцем в Валерку, – просто временное развлечение. Как мультик по телевизору. Посмотрела и забыла.       Булава глухо упала на пол. Пламя в глазах Берсеркера угасло, сменившись холодной механической покорностью. Командное заклинание Леи полностью подчинило Франкенштейн. — Видел? — Кли самодовольно повернулась к Есенину, вытирая руки. — Усмирила. Тарелка и салфетка против любого Берсеркера? Надо записать.       Леа не стала её поправлять. Она тяжело дышала, глядя на свою руку. Оставалось всего два безоговорочных приказа на всю войну. Один из них был потрачен… на это. На ссору из-за глупого недоразумения. Чувство досады и расточительности сдавило её сердце. Это была непозволительная роскошь.       Леа подошла к своей Слуге и, понизив голос, чтобы никто не услышал, начала объяснять: – Ты всё неправильно поняла. Валерия не соперница. Она просто... – Леа запнулась, не находя нужных слов, чтобы описать этот вихрь эмоций. – Она просто забавная. И милая. И для тебя она не угроза. Ты моя самая верная. Понимаешь?              Франкенштейн подняла на неё взгляд. Леа увидела, как по её бледным щекам разлился едва заметный румянец. Она резко отвернулась, почти по-детски, и её белая фата взметнулась от этого движения. В этой позе читались не злость, а смущение и стыд за свою вспышку. Леа не испытывала ни гнева, ни обиды. Её охватили странная, щемящая жалость и... понимание. «А если бы я была на её месте, – подумала она, – и кто-то начал бы флиртовать с Валерией прямо у меня на глазах... Я бы, наверное, поступила куда хуже...».       Она опустила взгляд, давая Франкенштейну время успокоиться. Война только началась, а они уже потеряли одну из своих самых сильных карт. Но в тишине, которая повисла между Мастером и Слугой, не было вражды. Было лишь неловкое осознание того, что в этой нелепой войне им предстоит защищать не только Грааль, но и свои внезапно пробудившиеся чувства.       В воздухе ещё витал аромат гречки, когда внутренний шторм Леи – стыд, тревога и растерянность – были сметены новой, невероятной силой.       Волна магической энергии, словно цунами, обрушилось на неё, заставив сердце бешено колотиться. Это было как внезапный свет прожектора в полной темноте – ослепительно и властно. – Класс «S» не меньше, – прошептала она себе под нос. Все эмоции исчезли, уступив место охотничьему азарту. – Призыв. Она резко повернулась, её взгляд, только что печальный и растерянный, теперь горел ледяным огнём. – Все остаются здесь! Ни шагу из квартиры! – приказала она, её голос звучал как приговор. – Кастер, охраняй это место. Кли, если твой бывший шевельнётся, Франкенштейн сделает из него произведение искусства.              Не давая никому времени на размышления, она метнулась к окну. Окно скрипнуло и распахнулось, впустив в комнату холодный утренний воздух. Леа, не колеблясь, шагнула в пустоту. Её платье развевалось, как тёмное крыло, а следом за ней, бесшумно и грозно, последовала Франкенштейн, мгновенно забыв о стыде и Валере. Её мир снова сузился до фигуры Мастерши и угрозы, исходящей откуда-то издалека.       Они летели над крышами, как две тени, подгоняемые ветром. Леа, словно компас, безошибочно вела их к источнику. Впереди возникла крепость магической силы – массивное старинное здание из тёмного кирпича. Школа-интернат магии для юных волшебников.       Леа двигалась быстро, её мысли были точны и резки, как клинок. «Кто-то внутри, – мелькнуло у неё. – Кто-то только что завершил призыв. Последний Слуга для войны».       Она мягко приземлилась на карниз здания напротив. Франкенштейн опустилась рядом, её булава была наготове. Леа внимательно смотрела в окна школы, пытаясь что-то разглядеть.       «Кто ты? – размышляла она. – Рыцарь? Король? Демон? И кто твой Мастер? Один из преподавателей? Или… студент?»       Мурашки пробежали по её спине. Это была не просто угроза, а вызов. После утренней неразберихи, сожжённого Командного Заклинания, она ощущала свежесть, как глоток холодного горного воздуха. Здесь не было места для сомнений, ревности или шуток. Здесь правили сила, воля и древний ритуал Войны за Грааль.       «Наконец-то пора делать то, для чего мы здесь.», — подумала Леа с хищной ухмылкой.