Fate/Battle Faceted Glass

      В сердце старого квартала возвышалась школа-интернат юных магов — величественная и мрачная, словно древний страж времени, ревниво оберегающий свои тайны.       Её тяжёлые кирпичные стены, тёмные и шершавые, будто впитывали рассветный свет, не желая лишних свидетелей. Башни — извилистые, как пальцы великана, — тянулись к небу, а шпили, крытые серебряной черепицей, ловили первые солнечные лучи и рассыпали их в воздухе отблесками магии — от ледяного синего до тёплого янтаря.       Огромные дубовые двери, исчерченные рунами и защитными заклинаниями, скрипели и открывались неохотно, будто размышляя, кому стоит доверить вход. За ними — каменные коридоры с высокими окнами, ведущие к самому сердцу университета: просторным лекториям, где юные маги постигали тайны мира.       В этих залах царила своя особая тишина — настороженная, звенящая. Высокие потолки, поддерживаемые резными балками, украшенными витиеватыми узорами, придавали ощущение, будто находишься в храме древнего искусства.       Сегодня лектории наполнились приглушённым гулом голосов. Ученики рассаживались на лавках, шелестя пергаментами и мантиями. Все ждали начала лекции.       На трибуну поднялся профессор Колдрейк. Высокий, с острыми чертами лица и взглядом, в котором сверкала усталость вечного наблюдателя. Он поправил очки, провёл ладонью по лакированной поверхности кафедры, и по ней вспыхнула короткая вспышка заклинания — звук усилился, и его голос стал глубже, будто говорил сам камень. — Магия, — произнёс профессор, глядя на своих учеников, — это не чудо. Это анатомия души.       Шелест перьев стих. Первокурсники, ещё не научившиеся скрывать блеск восторга в глазах, вытянули шеи. Среди них — юноша с озорным выражением лица, и едва дрожащим пером в руке. Он ещё не знал, что магия — не столько дар, сколько бремя.       Он сидел почти в центре ряда. Светло-рыжие волосы упрямо торчали после сна, очки в толстой оправе поблёскивали в солнечном свете, а идеальный узел галстука-бабочки придавал облику педантичную законченность. Белоснежная рубашка, аккуратно выглаженная жилетка с гербом факультета и мягкая накидка, спадающая с плеч, делали его похожим не на студента, а на преподавателя. Он слушал внимательно, с тем особым сосредоточением, которое выдаёт не прилежного ученика, а того, кто хочет знать больше, чем ему положено. — Прежде чем приступить к новой теме, сегодня мы повторим основы и обратимся к фундаментальному концепту магических цепей, являющемуся краеугольным камнем, определяющим сущность мага, — Профессор Колдрейк начал читать лекцию с характерным для него равнодушием.— Магическая цепь представляет собой сложную псевдо-нервную систему, пронизывающую всё тело мага и обеспечивающую синергетическую связь между физическим и духовным аспектами его существа. Именно через эту систему жизненная энергия трансформируется в магическую энергию, что является не какой-то метафорой, а объективной реальностью, позволяющей магу осуществлять магические манипуляции.       Профессор Колдрейк окинул взглядом аудиторию. В глазах его учеников читалось полное недоумение. Он тяжело вздохнул, словно почувствовал вес их непонимания, и, собравшись с мыслями, начал снова, но на этот раз более просто и доступно. — Начнём с основ.       Он чертил в воздухе символ — тонкую, пульсирующую линию, похожую на нерв. Она мерцала бледным голубым светом, будто впитала дыхание эфира.       Ученики сразу оживились, охваченные любопытством. Некоторые делали пометки, другие тихо переглядывались. Рыжеволосый юноша записывал аккуратно, чуть наклонив голову, словно цепи уже мерцали в его воображении. — В теле мага проходят магические цепи. — сказал он, стараясь говорить медленно и понятно, — Представьте себе нервную систему — но вместо электрических импульсов в ней течёт жизненная сила. Мы называем её «волшебством», и она — ваш источник силы. Эти цепи не просто каналы. Это ваша вторая кровь. Они перерабатывают жизненную энергию в магическую субстанцию, делают вас... — он щёлкнул пальцами, и голубой свет вспыхнул сильнее, — магом. Он выдержал паузу. — Количество цепей задано при рождении. Ни один ритуал, ни одно жертвоприношение, ни одна клятва не увеличит их число. Повредите одну — и потеряете её навсегда.       Он чуть подался вперёд, опёршись ладонями о кафедру, взглядом обводя притихших студентов. Голос перешёл на вкрадчивый шёпот, в котором звенела невидимая сталь: — Подумайте дважды, прежде чем пытаться взломать собственную природу. Это опаснее, чем играть с огнём.       В этот момент тишину прорезал короткий, язвительный смешок — едва уловимый, но острый, как лезвие гильотины.       Профессор Колдрейк застыл, не двигаясь. Лишь через мгновение, с неестественным, почти ритуальным спокойствием, он медленно поднял взгляд в сторону двери аудитории.       Там, у порога, стоял высокий мужчина в идеально сшитом костюме, чёрном, как тушь на пергаменте. Свет из кристаллов отражался от его очков холодным бликом, а на губах застыла вежливая, почти лениво-надменная улыбка. — Ах да, — протянул профессор истории Колдрейк с безупречным спокойствием, — профессор Ольденбург. Какая... честь. — Не стоит, — отозвался тот, тонко прищурившись. — Просто проходил мимо. Любопытно было послушать, чему нынче учат молодых.       Он сделал пару шагов вглубь зала, обходя взглядом ряды студентов, как коллекционер — музейные экспонаты. — «Количество цепей задано при рождении»… — он повторил слова лектора, будто пробуя их на вкус. — Как консервативно. Вы, должно быть, пропустили мою последнюю диссертацию?       По залу пробежал шёпот. Несколько студентов переглянулись: слухи об алхимическом чуде Ольденбурга разошлись по школе быстрее, чем пламя по сухой траве.       Профессор истории не шелохнулся. Лишь провёл пальцем по краю кафедры, будто стирая пыль, и ответил с легким кивком: — Вы, кажется, о своём гомункуле? — уточнил профессор истории. — Искусственном существе, рожденном в колбе, с Истоком, который вы назвали «Совершенством»? Ваша лекция была... эффектной. Признаться, в какой-то момент я даже подумал, что вы спутали академическое собрание с театральным представлением.       Ольденбург не ответил. Только на мгновение его лицо застыло — вежливая маска дала крошечную трещину. Затем он коротко хмыкнул, будто отмахнулся от мухи. — Время рассудит, — бросил он, уже поворачиваясь к выходу. — А пока — не смею мешать. Продолжайте учить их тому, что магия ограничена. Возможно, когда-нибудь один из них вас опровергнет.       Он ушёл, и запах дорогих духов вперемешку с алхимическими препаратами на мгновение заполнили воздух.       Профессор смотрел ему вслед долго — с выражением не гнева, но почти печали. Потом тихо, без всякого представления, щёлкнул пальцами — и на доске вспыхнуло новое слово: «Гибрис» — спесь. Корень всех падений.»       Он повернулся к классу, усталый, но непоколебимый: — Запомните этот термин. Особенно те, кто впечатлён алхимией профессора Ольденбурга.       Пауза. Тонкие губы изогнулись в ироничной тени улыбки. — А теперь вернёмся к тому, что действительно можно контролировать. Магический крест.       Его голос стал мягче, почти уважительным. — Каждый из вас здесь присутствующий, имеющий фамильное имя, хранимое поколениями, должен знать — ваш крест был выкован усилиями предков. В него они вложили часть своих цепей, своих знаний и умений. Когда крест передаётся, он несёт не только силу, но и память.       Он провёл пальцем по линии, и световые нити переплелись, образуя спираль. — Это не просто магический артефакт. Это архив вашей крови. Через него вы можете использовать заклинания, записанные поколениями до вас. Этот крест нельзя украсть, нельзя вырвать силой. Для передачи необходимо кровное родство и даже оно не является безопасным гарантом. Поэтому крест с раннего детства постепенно переносят наследнику, чтобы он успел адаптироваться.       В зале зашептались — кто-то из студентов поднял руку, но профессор лишь слегка качнул головой. — Терпение. До вопросов дойдём позже.       Он шагнул к центру аудитории, где на полу красовался круглый узор с выгравированными словами: Remedium, Fundamentum, Historia. — Теперь — различие между магией и волшебством.       Он поднял руку, и над ней возникло пламя — тёплое, естественное. Затем — светящийся шар, холодный и неестественно ровный. — Это волшебство. И это магия. Разница в том, что волшебство создаёт невозможное. Магия лишь делает вероятное возможным. Раньше люди жили вместе с Истиной и пользовались волшебством, теперь же люди ищут Истину, пользуясь магией.       Он сжал кулак, и оба огня исчезли. — С тех времён, как наука вытеснила чудеса, магия стала бедной родственницей волшебства. Но именно потому она и выжила — приспособилась.       Он начал ходить по кругу, будто дирижируя самим ритмом своих слов. — Закон первый: и волшебство, и магия питаются силой предопределения. Её источник — Акаша. Количество этой силы фиксировано. Чем больше магов — тем слабее каждый из них в частности. Таков закон равновесия. — Закон второй: магия существует, пока в неё верят.       Он обернулся, взглядом встретившись с юношей в центре зала. Тот встрепенулся. — Даже сомнение — это форма веры. Например, ...призраки. Для их существования достаточно того, что наука не может доказать их отсутствие. Так рождается магия. Так рождается любое чудо.       Профессор Колдрейк вернулся к трибуне, сделал шаг к окну, где лёгкий ветер отвлекал занавески, заставляя их мягко шелестеть. — И, наконец... Исток. — Он сказал это слово почти шёпотом. — То, откуда вы пришли. То, куда вы вернётесь...       Внезапно окно распахнулось с резким треском. В зал ворвался порыв ветра, холодный вперемешку с осенними листьями.       Из открытого окна явилось маленькое существо: похожее на кошку, но с птичьими лапами и крыльями, переливающимися в бледно-серебристом свете. Оно взмахнуло крыльями и, оставляя едва слышное мяуканье, понеслось к профессору, склонившись к его уху, шепча слова, которые никто не расслышал.       Профессор побледнел, его голос дрогнул, когда он обратился к аудитории: — Дети, у меня важное объявление: один из наших учителей… профессор теургии Меркуриус Сатурн трагически погиб. Сегодняшний день объявляется днём памяти, занятия отменяются. Отправляйтесь в кампус и соблюдайте тишину, помните о трауре.       Ученики замерли. В зале повисла тишина, словно тяжёлая завеса. Рыжеволосый юноша почувствовал, как сердце заколотилось быстрее. Профессор отвернулся, и существо исчезло столь же внезапно, как появилось. За ним осталась лишь вереница радужных блесток.       Юноша встал, закрывая тетрадь, в голове уже роились вопросы: кто сделал это? Почему именно профессор?       И тут с заднего ряда, где всегда сидели шесть неразлучных подруг, раздался звонкий, неуместно радостный голос: – Ой, как хорошо!       Это была Бурага. Громкая, порывистая, с горящими глазами любительницы новостей и сплетен. В классе повисла шокированная тишина. Сама Бурага замерла с широко раскрытыми глазами, осознав, что только что сболтнула. Её лицо побелело. – А... Я, хотела сказать, что не надо... Эээ...       Её слова сбивались, усугубляя неловкость ситуации. Она едва сдерживала слёзы, проклиная мир за то, что он не дал ей суперспособности — телепортации.       В этот момент к их столу подошёл он. Его появление было настолько своевременным, что казалось маленьким чудом. Он улыбнулся Бураге нежной, понимающей улыбкой. – Простите, что вмешиваюсь, – сказал он мягко, обращаясь ко всем. – Но я думаю, Бурага хотела сказать, что даже в такой печальный день профессор Меркуриус Сатурн подарил нам последний подарок – возможность помолчать и вспомнить о нём, вместо того чтобы торопиться на уроки. Он всегда ценил спокойные размышления, не так ли?       Бурага, с трудом сдерживая слёзы облегчения, лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова. Её взгляд, полный безмерной благодарности, говорил красноречивее любых извинений.       Девушки молча вышли в коридор. Как только дверь закрылась, Бурага, всё ещё дрожа, схватила подруг за руки. – Вы видели? Вы видели?! – выдохнула она, и слёзы наконец потекли по её щекам. – Он… он просто секси! Нет, даже лучше! Он спас меня! Он вступился, хотя я сболтнула невероятную глупость!       К всеобщему удивлению, даже вечно недовольная Каротта Пис, сестра по духу Лю Ни, поддержала Бурагу. Она поправила свою ведьминскую шляпу с кроличьими ушами и пробормотала: — Да. Мне тоже он нравится… Из всех людей на свете, я признаю только вас и Буханку.       Лю Ни всё ещё хмурилась, но кивнула: — Он меня даже не бесит… что странно.       Застенчивая Лекс, лучезарно засияла: – Он всегда так поступает. Настоящий джентльмен. Помнишь, как он на прошлой неделе помог первокурснику собрать рассыпавшиеся свитки? Или как всегда придерживает дверь? И он ещё и возглавляет клуб садоводства, и его магические мандрагоры цвели всё лето! – И он умный, – добавила Бурага, окончательно приходя в себя. – На уроках прорицания только он и Рэдмонд отвечают на все вопросы профессорши Игнатиусы! – И скромный, – Нежно добавила Рэдмонд, самая эмоционально зрелая из них. – Он никогда этим не кичится.       А он в это время шёл за ними, случайно подслушивая весь их разговор. Его щёки пылали таким ярким румянцем, что могли бы посоперничать с волосами Бураги. Он потер переносицу, сдвинув очки. «Секси? – с ужасом подумал он. – Кто, я?»       Юноша, ощущая себя как муха, пойманная в янтарь, замер на месте. В его руках, как знак смущения, была зажата книга по ботанике с тиснёным золотом корешком. «Может, просто развернуться и уйти?» — лихорадочно проносилось у него в голове. Но судьба, словно озорная пикси, продолжала играть с ним: самый короткий путь к его убежищу пролегал прямо мимо этой щебечущей компании. – Буханка лучший! – воскликнула Бурага, не стесняясь людей в коридоре.       Девушки весело хихикали, соглашаясь и продолжая перечислять все качества своего сокурсника.       Именно их голоса когда-то превратили его фамилию — Воханка — в это сдобное, вечное прозвище. Настоящее имя, Мартин, казалось, кануло в Лету. И, возможно, это было к лучшему, ведь Мартин Воханка и впрямь был той самой «сладкой булочкой с корицей», от которой у девичьих сердец перехватывало дыхание. Его репутация сияла чище лунного камня: среди учениц он был предметом тайных вздохов, а среди парней — эталоном чести, не замешанным ни в одной ссоре или подлости.       Но сам юноша не видел в своих поступках ничего героического. Для него «поступать правильно» было так же естественно, как дышать. Он просто жил по принципу: «Помогай другим, и мир станет лучше». Для него вежливость и внимание к окружающим были не добродетелью, а естественной потребностью души. — Сын маминой подруги, одним словом! — хихикнула Лекс, не подозревая о присутствии Мартина.       Краснея всё сильнее, он осторожно отступил за угол, решив поискать более длинный, но безопасный путь к библиотеке. В конце концов, там его всегда ждали верные друзья — книги, которые никогда не обсуждали его личную жизнь и не произносили столь похабных слов, как «секси».