Fate/Battle Faceted Glass

      Балкон был залит серебряным светом, и этот свет стекал по мраморным колоннам, превращая их в призрачные стволы леса. Горячий жасминовый воздух прилипал к коже, и Мария стояла босиком у балюстрады в ночной сорочке, тихо покачивая на руках свою маленькую Соле. Девочка беззаботно сопела, её крошечные пальчики цеплялись за выбившуюся из причёски шелковую прядь, и Мария почти не дышала, боясь спугнуть сладкий мир грёз этого крохотного чуда. — Guarda la luna, piccola mia… — шептала Мария, глядя на небо, где медленно плыла полная луна. — Le stelle vegliano su di te. (Смотри на луну, моя крошка… Звёзды стоят на страже твоего сна.)       Её голос был мягок, слова ложились на ночь лёгкой вуалью, и казалось, что луна и звёзды слушают её, застыв над их особняком. — Всегда — добавила она тихо.       Воспоминание оборвал тихий шаг за спиной. — Синьора Бакарди, катализатор прибыл, — произнёс дворецкий, кланяясь.       Его голос был мягок, но в нём чувствовался оттенок скорби: он понимал, что разрушил слишком хрупкое воспоминание. Синьора стояла у открытого окна неподвижно, глядя в небо, словно хотела ещё хоть на миг удержать образ своей дочери. Но ночное полотно уже изменилось — серебристая луна спряталась за тучи, звёзды исчезли, будто их погасили одну за другой. Она вздохнула и повернулась к дворецкому, стараясь держать достойное лицо. — Я спущусь, —  и из её голоса ушли все эмоции, осталась лишь ровная, беспристрастная твердость.       Дворецкий откланялся и поспешил прочь из хозяйской спальни.       Она дождалась, когда дверь закроется и вновь обратила свой взор к окну, за которым простиралась тьма, скрывшая свои серебряные сокровища окутав их покрывалом грозовых облаков. Лишь еле видимый диск луны, словно одинокий странник этого тёмного царства, пробивался сквозь густую пелену, бросая на комнату тусклый, призрачный свет. Внезапный порыв ветра взметнул занавески, принеся запах приближающегося дождя.       Синьора медленно пересекла зал и ступила на каменную лестницу. Её движения были словно медленные, текучие волны, а фигура, облачённая в изысканное платье, казалась воплощением неземной красоты. Шаги каблуков отдавались глухим эхом, предвещая звуки далёких барабанов войны. Внизу, в главном зале, её уже ждал супруг — Синьор Бакарди. Высокий, безупречно одетый и выбритый, он казался изваянным из мрамора. Рядом с ним стоял человек в тёмной накидке — румынский торговец, доставивший катализатор. В его руках был длинный ящик, обитый железом и опечатанный красными сургучом. Торговец широко улыбнулся, обнажив два острых клыка, и низко поклонился синьоре, демонстрируя покорность. Ящик был накрыт тёмной тканью, от него тянуло могильным холодом. Синьора почувствовала его ещё до того, как ступила на последнюю ступеньку.       Бакарди жестом велел слугам забрать его, и процессия, словно тень, двинулась к ожидавшей машине.       Синьора шла чуть позади мужа, не спуская глаз с заветного ящика. Внутри него был ключ к их будущему — и к её сокровенной надежде.       Дождь хлынул внезапно, как водяная завеса.       Слуги молча шагали рядом; ящик в их руках поблёскивал под струями воды, словно в его гладкой поверхности отражались сполохи молний. Шофёр распахнул дверцу чёрного автомобиля люкс-класса и пригласил синьору на заднее место. Бакарди взял ящик у слуг и возложил его на колени супруги. Синьора приняла катализатор, нежно обвив его руками.       Бакарди заглянул в её красные глаза, будто проверяя, не дрогнет ли она. Она выпрямилась, поправила волосы, позволила лёгкой улыбке коснуться губ. — Мы начинаем, — сказал он.       Синьора кивнула — и вдруг на секунду снова увидела Соле: свет луны, маленькие пальчики, цепляющиеся за её локоны.       Она глубоко вдохнула, стиснула зубы.       Пора.       Чёрный автомобиль скользнул по размытым дождём улицам, выезжая загород. Он мчался по пустынной дороге сквозь ели и просёлки, пока не упёрся в заранее приготовленную пустошь — безжизненный участок земли, огороженный от чужих глаз частоколом из мёртвых деревьев.       Машина остановилась. Слуги ждавшие своих хозяев на месте, не обращая внимания на ливень, мгновенно окружили машину. Их фигуры в длинных, до земли, водонепроницаемых мантиях походили на тёмные менгиры, возникшие из-под земли. Дверь автомобиля открылась. Первым вышел синьор Бакарди, его каменное лицо было обращено к крупу. Затем появилась она. Синьора ступила на грязь, но её туфли, казалось, едва касались земли. Она шла к центру круга с невозмутимостью сомнамбулы, прижимая к груди железный ящик. Её безупречный алый маникюр контрастировал с потёртым металлом и мрачным свечением печатей.       Слуги образовали живое кольцо, безмолвное и незыблемое, готовое оградить происходящее от всего мира. В центре этого круга, на раскисшей земле, был начертан огромный ритуальный круг. Выведенные линии и символы не размывались под дождём, а лишь слабо тлели изнутри, отливая свинцовым светом. Внутри круга змеились сложные символы и руны, говорящие на языке древней магии. Заняв положенное место в эпицентре начертанных линий, она медленно опустилась на колени, не боясь испачкать платье. Дождь струился по её лицу, смывая косметику, обнажая бледную, почти прозрачную кожу и делая её черты отрешенными и вневременными. Она откинула крышку ящика. Изнутри хлынул леденящий свет, и холодный пар окутал её руки. Синьора извлекла катализатор — потертый старый золотой кубок, украшенный драгоценными камнями, что пульсировали тусклым алым свечением. Она воздела его над головой, и её голос, громкий и пронизывающий под гул дождя, начал читать слова призыва. Это были не слова на знакомом языке, а сочетания гортанных звуков и шипящих шёпотов, от которых замирал воздух и заставлял слуг, несмотря на дисциплину и бессмертность, непроизвольно отступать на шаг назад.       Мария снова застыла — и снова воспоминание.       Мраморный склеп залитый огнем бесконечного множества свечей. Чёрное платье прилипало к коленям, холод плиты обжигал ладони. Она помнила этот день слишком ясно: слёзы уже закончились, но боль ещё была острой, как лезвие.       Она склонилась так низко, что лоб касался камня.       Тогда ей казалось, что вместе с дочерью похоронили и её сердце. — Синьора.       Голос Влада III разорвал мрак памяти, вернув её в настоящее. Они летели на частном самолёте. Кабина была залита мягким золотистым светом, а за окнами — бездонная чернота. Двигатели гудели ровно, почти убаюкивающе, но Синьора сидела прямо, словно даже здесь, над облаками, оставалась хозяйкой положения.       Порыв турбулентности чуть качнул самолёт, Синьора вонзила ногти в подлокотник. — Вы боитесь? — спросил Влад, не сводя с неё взгляда.       Она усмехнулась — низко, почти беззвучно. — Я давно ничего не боюсь.       Она солгала. Но этого никто не должен был знать.       Лансер сидел напротив, откинувшись в кресле. В его позе было нечто царственное, древнее — он напоминал статую, ожившую лишь ради этой миссии. — Вы мудрая женщина, — сказал он. — Ваш ум и красота — оружие сильнее моего копья. Если вы попросите у Грааля бессмертия при дневном свете — весь наш род восстанет из пепла.       Свет ламп поймал отблеск на его глазах, делая их почти нечеловеческими. — Si, mio caro, — тихо ответила она. — Так и будет.       Но мысли её были совсем не о возрождении вампирской империи, не о власти и не о бессмертии.       Она снова видела, как маленькая Соле смеётся, тянет ручки к луне, как шепчет «mamma». Ради этого смеха Мария готова была бы отдать не только свою вечность — но и весь мир.       В поисках уединения она прильнула к холодному иллюминатору. Ни её собственных черт, ни отблесков света — лишь призрачный контур кресла в салоне напоминала ей, что стекло вообще есть. А за ним простиралась тьма, такая же густая и безотрадная, как и её бессмертная жизнь.       Сегодняшняя ночь больше не принадлежала её памяти — она принадлежала миссии.