Fate/Battle Faceted Glass

      Во всём замке свет горел только в одной комнате.       Для туристов этот замок служил лишь средневековой крепостью-музеем, однако древние стены хранили тайны, неведомые никому. Среди пыльных гобеленов и заржавевших цепей здесь вершился тайный вампирский суд, где древние законы, словно тени, скользили сквозь века. Замок принадлежал таинственному фонду имени Бакарди — ордену, чьи корни простирались в те времена, когда Европа ещё не возникла на карте, а миром правили древние кланы крови, чьи имена были забыты смертными, но чья власть оставалась неизменной.       На гербе фонда, словно оживший символ тьмы и власти, изображалась чёрная летучая мышь с расправленными крыльями. Под её крыльями, как зловещая печать, красовалась надпись: Sanguis et Imperium — «Кровь и Власть». Эта фраза придавала залу атмосферу неизбежности и страха. Баннер с гербом, развеваясь на ветру, отбрасывал длинную тень, напоминая гостю: каждый шаг здесь — под властью тех, кто скрывается за этим зловещим символом. Синьора сидела в кресле с изогнутыми подлокотниками, нога на ногу. Платье из багряного шёлка облегало её так плотно, будто было выткано прямо из её кожи. Глубокий вырез открывал линию ключиц и грудь, белую, как вырезанный из мрамора рельеф. Рубиновые украшения сверкали в её ушах, тонкой шее и на запястьях, и при каждом движении выглядели, будто капли застывшей крови.       Её длинные, обсидианово-чёрные волосы, блестящие как атлас, ниспадали волнами, и в полумраке она казалась не женщиной, а жрицей, приносящей жертву самой ночи. Даже в своей печали она была безупречна — как статуя, что может глубоко скорбеть, но не имеет права дрогнуть. И несмотря на всё то горе, что упало на её хрупкие плечи, Синьора держалась уверенно, с холодной грацией властительницы, которая не имеет права на слабость — и потому становилась ещё более великой.       Её Лансер стоял напротив, опершись на копьё. Высокий, сухой, прямой, с чертами лица, будто вырубленными из камня. В его фигуре не было ни тени усталости, хотя магическая рана на груди ещё тлела следами исцеляющего заклинания. От него веяло холодом древних карпатских гор, и хотелось либо бежать прочь, либо — упасть перед ним на колени. — Простите меня, господин, что явилась поздно, —её голос был тихим, но в нём слышалась строгость. — Если бы мы отступили чуть раньше... — Я не отступаю. — Он поднял взгляд. — Никогда.       Синьора чуть улыбнулась. В её улыбке не было тепла, но в ней, как в блеске далёкой звезды, светилось обожание. — Mai dire mai, mio signore. (Никогда не говори никогда, мой господин) — Она поднялась. Каблуки отстукивали по каменным плитам, и с каждым шагом воздух становился жарче, напряженнее. Она остановилась совсем близко, почти вплотную.       Мастер и Слуга. Так должно было быть — союз ради Грааля. Но то, что связывало их, давно перестало быть простым контрактом. Её пальцы коснулись его груди, там, где недавно зияла рана. Под кожей билось сердце, и в этом биении слышалась сила. — Ваша гордость, ваше презрение к легендам... — её ладонь скользнула чуть ниже. — вот что делает вас сильнее. Но иногда легенда может стать оружием.       Он схватил её запястье. Не больно — властно. Его пальцы были ледяными, но от их прикосновения у неё загорелась кожа. — Вы хотите, чтобы я стал тем, кем меня называют? Тем монстром, которым меня обрекли?       Она подняла глаза. Взгляд её блеснул, дыхание коснулось его губ. — Нет, mio caro. Я хочу, чтобы вы стали тем, кем рождены быть, — прошептала она. — Королём ночи.       Мир вокруг них сжался до одной точки. Между ними звенела тонкая нить — натянутая, готовая оборваться в любой момент. Другая пара либо бы бросилась в жаркие объятия, либо схватилась за оружие.       Он отпустил её. — Я не чудовище. — Нет, — она отступила, медленно, будто играя. — Вы хуже. Вы — легенда. Поэтому они и боятся вас.       Она вернулась к креслу, словно возвращалась на трон. — Завтра начнётся охота, — сказала она, наливая в бокалы густое, как кровь, вино. — Но этой ночью вы должны помнить, кто вы есть.       Синьора протянула ему бокал, её взгляд был вызовом. Он принял его. Их пальцы соприкоснулись, — слишком долго для случайности. Синьора не отдёрнула руки, наоборот, позволила его прохладным пальцам задержаться на своей коже чуть дольше. Её свободная рука медленно поднялась и скользнула по его лицу, по линии скулы. Движение короткое, но от него в воздухе вспыхнула искра. — За вашу гордость, mio signore. За страх, который вы внушаете врагам. За эту ночь, которая принадлежит вам.       Он поднял бокал в ответ. — И за вашу верность, donna mia. Она острее клинка.       Хрусталь коснулся хрусталя, звук прозвенел как удар клинка. Они пили, не сводя взгляда друг с друга. Вино жгло горло, но пламя, что полыхало между ними, было жарче.       Когда бокалы опустели, Синьора медленно поставила свой на стол и провела пальцем по краю, будто запечатывая их союз этой ночи. — Bene, — сказала она тихо. — Пусть ночь станет их приговором.       Влад поставил бокал рядом, на его губах появилась тень улыбки.       Она подошла ближе, словно нехотя, и вдруг резким, почти дерзким движением взяла его за подбородок, вынуждая склониться. — Не дайте мне пожалеть об этом выборе, mio signore, — её голос стал низким, почти рычанием.       В ответ Лансер склонился ещё ниже, их лица разделяло не больше дыхания. Его холодные пальцы сомкнулись на её запястье — не больно, но так, чтобы напомнить, что он опасен. — А вы не дайте мне забыть, ради чего я сражаюсь, — произнёс он глухо, и в этих словах было обещание, которое можно было принять только сердцем.       Мгновение растянулось. Казалось, ещё секунда — и между ними прорвётся нечто запретное: поцелуй, укус, клятва кровью. Но вместо этого Синьора первой отступила, её каблуки сухо щёлкнули по камню. Она вернулась к креслу и села, а за окнами замка взвыла ночная вьюга, заглушая последние звуки человеческого мира.