Fate/Battle Faceted Glass

      Ашуя Доман, оставив своего неудачливого Мастера Юту Сато в заваленной хламом комнате, скользил по ночным улицам города. Его полупрозрачная тень плыла по фасадам домов, улыбка ядовитым порезом не сходила с лица.       «Патруль» был не более чем предлогом, ширмой, за которой скрывалось его подлинное, порочное влечение — влечение к Хаосу, этому единственному подлинно искреннему состоянию падшего мира. Он вдыхал его, этот Хаос, словно изысканный аромат, витающий в проклятом воздухе города, — города, что из храма собственной воли превратился в жалкую арену для чужого доминирования. И тогда воздух внезапно сгустился, стал тяжким, словно бархатный занавес в опере перед кульминацией сцены. Его пронзил запах — электрический, животворящий дух озона, столь контрастирующий с затхлым, сладковатым дыханьем старых каменных стен жилых домов. Из тумана, словно из самой земли, поднялась высокая фигура в чёрном доспехе. Окровавленный плащ тяжело тянулся за ним, а в руке сверкало копьё, будто выточенное из самой смерти. Это был Влад III — Лансер. Его глаза, те самые зеркала души, что всегда отражали лишь ледяную пустоту бесконечного времени, пылали огнём. Воздух, этот невидимый свидетель человеческих судеб, затрепетал и завибрировал от невыносимого напряжения. Казалось, что невидимая паутина мироздания вот-вот разорвётся под натиском столь чудовищной воли. Доман лишь расплылся в ещё более широкой ухмылке. — Какая честь! Сам великий, мммм, Колосажатель! Или, быть может, Дракула? Как вам приятнее, ннн? Ведь ваша суть так… многолика, — прошипел он, будто змея.       Влад не ответил. Земля под ногами разверзлась, и из неё с рвущим плоть скрежетом взметнулся лес острейших пик, превращая улицу в поле надвигающийся битвы. Доман был готов. Его тело растворилось в тенях, ускользая между пронзающими землю копьями. Он вынырнул за спиной Влада, пальцы, удлинённые в кривые когти, рванулись к его горлу. — Прекрасные пики… но они всего лишь барьер из железа! А я — нечто большее! Я — кошмар, что вы сами взрастили своими легендами!       Копьё Влада резко описало дугу. Удар рассёк воздух, оставив звенящий след, но когти Домана скользнули в пустоте. Он вновь исчез — и тут же появился сбоку. Его иллюзии расползлись фантомами, целым роем отражений, нападавших со всех сторон.       Его копьё обычно сводил врагов с ума одним видом, но не Домана: здесь не было ужаса — лишь бешеная, искривлённая радость. — Вы сражаетесь за честь? За имя? — Доман уклонялся, ухмыляясь. — Забавно, ммм. Вы стали тем, кого сами ненавидели. Монстром. И теперь я, искажённый слуга, лишу вас последнего — иллюзии геройства! Нннн!       Ответом был удар. Пики росли всё гуще, смыкались кольцом, пытаясь лишить Домана пространства. Тени трещали под напором магии. Но Доман обернул тесноту себе на пользу: копии отражений мелькали между шипами, и Влад тратил удары на пустоту.       Внезапно — брешь. Доман проскользнул внутрь, и его когти, тонкие, как кинжалы, вонзились в плечо Лансера. Доспех треснул, хлынула тёмная энергия. Влад впервые издал сдавленный стон. — Ах, как же это… прекрасно! Ммммм… — торжествующе выкрикнул Доман. — Видеть, как идеальная форма, сотканная из легенд и ужаса, обретает столь… банальный изъян. Вы истекаете не кровью, нет — вы истекаете собственной мифологией. Нннн… И как же она, простите за каламбур, жидка!       Но именно тогда воздух наполнился иным запахом — густым, приторно-сладким, запахом крови и дорогих духов. Тьма растворилась, и явилась она.       Высокая женщина в красном платье, созданная из соблазна и угрозы. Волосы — чёрные, вьющиеся, кожа — мраморно-белая. Алые глаза горели углями, клыки сверкнули в улыбке, больше похожей на оскал. Драгоценности ослепительно блестели в лунном свете, а два кожистых крыла, чёрные и мощные, обрамляли её как плащ королевы ночи.       Она шепнула на мелодичном, страстном итальянском: — Chi osa ferire il mio signore? (Кто смеет ранить моего господина?)       Голос был как бархат, царапающий по стали.       Доман на миг растерялся. Улыбка застыла, сменившись удивлением. Но он не успел ответить. Женщина взмахнула рукой — и в его тело ударила волна сгущённой крови. Его отбросило, словно куклу. Асфальт треснул от удара, иллюзии распались.       Доман, с трудом поднявшийся на колени, впервые утратил маску насмешки. — Ты… ещё один монстр? Как банально, ммм — пропел он. Но в голосе его звенела неуверенность.       Она не слушала. Взмах крыла — и тьма наполнилась звуком сотен крыльев. Рой летучих мышей сорвался с крыш и обрушился на Домана, кусая, царапая, лишая зрения.       А она повернулась к своему Слуге. Её лицо смягчилось. Он, держась за рану, кивнул. Она заключила его в объятия, и их фигуры растворились в облаке из тысяч мышей. Лишь запах крови и духов парил в воздухе.       Доман остался один, разодранный, униженный, в каплях чужой крови и собственной ярости. Медленно расправил плечи, искажённая улыбка вернулась — но в ней не было насмешки, лишь холодная злоба. — Как… интересно, ннн. — Древнее чудовище встало на защиту другого чудовища. Какая безупречная театральность. Мммм...       Он стёр с лица кровь. — Наше свидание, я уверен, было лишь первым актом в этом восхитительном фарсе, — его голос, обволакивающий и ядовитый, струился из теней, куда он отступил. — В следующий раз, о дитя ночи, облачённое в бархат и спесь, я потребую с вас всю дань сполна. Ваши безделушки, столь тщательно подобранные маски для вашей пошлой сущности, станут моими трофеями… Мммм… Но главной жатвой будет не это. Я соберу с вас каждую каплю этой аристократической крови, что течёт в ваших жилах, — не спеша, с наслаждением истинного ценителя. Я превращу вашу изысканность в хаос, а вашу гордыню — в немой ужас. Нннн… Какая это будет… возвышенная профанация.       Он растворился в темноте, оставив в воздухе лишь обещание, сладкое и гнилое, как запах разлагающихся лепестков розы. Тень сомкнулась вокруг него. Доман исчез, оставив лишь гулкое эхо смеха. Но теперь у него была новая цель.       А в замке, в лоне величественной, но мрачной оправы, Влад III предстал перед своей Мастершей. Она, женщина в коктейльном платье, что было не просто тканью, а овеществлённой магией крови, где каждый шов мерцал тёмным заклятьем, прикоснулась к его плечу. Её пальцы, легкие, как паутина, были холодны и нежны одновременно — прикосновение самой Смерти, что вдруг решила явить милость. Рана под её ладонью, ужасная и кощунственная всего мгновение назад, уже затягивалась, повинуясь её воле, словно сама плоть была лишь глиной в руках искусного скульптора. — Grazie, mia cara, — прошептал он, и его голос, обычно подобный лязгу стали о камень, смягчился, обнажив ту древнюю, почти забытую человечность, что хранилась глубже любых доспехов.       Она улыбнулась в ответ, но в сиянии её алых глаз, словно в густом вине, плавали не только любовь, но и трепетная тревога — тончайший яд предчувствия. Оба, без единого слова, понимали: отныне призрачный кошмар по имени Ашуя Доман стал частью их вечности. Его тень, липкая и навязчивая, как дурной сон, уже легла на стены их убежища, и ни одна свеча не в силах была развеять эту тьму. Покой более не был их уделом; отныне их союз скрепляла не только кровь, но и общая тень, что неотступно следовала за ними.