Fate/Battle Faceted Glass

      Леа вошла в свою комнату и тихо закрыла за собой дверь. Пространство было тщательно продумано для неё: кровать у окна, вышитые подушки, письменный стол с придвинутой швейной машиной, манекен в полуготовом наряде и шкаф с рулонами тканей. Всё выглядело сдержанно, но в этой сдержанности ощущалась благородная роскошь, приглушённая, чтобы не бросаться в глаза. Скинув лакированные туфли, Леа рухнула на кровать и тяжело вздохнула, распластавшись на мягком покрывале. Но долго позволить себе слабость она не могла — внутренний колокол резко ударил, и Леа, поднявшись, дружелюбно приказала: — Франкенштейн, явись.       Из тени, из невидимой материи, отделяющей мир воображения от реальности, появился силуэт. Франкенштейн молча стояла, ожидая дальнейших указаний. — Встань здесь, — Леа отодвинула стул и достала альбом с угольным стержнем. Прижав ладонь к чистому листу, она начала рисовать, вырисовывая детали фигуры и одежды. — Ты прекрасна, — заявила Леа увлечённо, не отрывая глаз от бумаги. — Но к твоему образу можно добавить украшения... хотя и сейчас он идеален.       Франкенштейн, смутившись, перевела взгляд на Лею. Мастер сидела на стуле прямо, в её облике было что-то театральное: большие серьги с розовыми бусинами на ушах, такие же на шее и рукавах, пышное платье с рюшками. Контраст серого и розового создавал гармонию, подчёркивая двойственность Леи. Отложив уголь, Леа вскочила и подбежала к шкафу, вытащив рулон белоснежной ткани. Отрезав длинный лоскут, она села за швейную машину и начала работать. Комната наполнилась тихим жужжанием, пока игла пробивала ткань. Франкенштейн, не отрываясь, наблюдала. — Твоё увлечение... — тихо произнесла она. — Как к нему относится тот мужчина в белом халате?       В одно мгновение руки Леи дрогнули — кривой, слишком длинный шов перечеркнул всю работу... Она остановилась, посмотрела на испорченный кусок, и что-то в её лице изменилось. Глаза потускнели, взгляд потянулся куда-то вниз, к пустоте. Её пальцы сжались, словно пытаясь удержать из рук выскользнувшее вдохновение. Тишина повисла между ними. Только лёгкое жужжание машины, которая ещё не успела остановиться до конца. Франкенштейн шагнула ближе. Она не умела правильно говорить утешительные слова, но её молчание само становилось ими. — Иногда... — наконец произнесла она, — лучше не знать ответа.       Леа подняла глаза. Усталые, но в них мелькнула благодарность. — Иногда, да...       Их разделяло несколько шагов, но одиночество, сидевшее на плечах у каждой, оказалось одно и то же. Монстр и гомункул, обе созданные из чужих рук, и с чужими намерениями и желаниями, нашли друг в друге отражение — нежное, тихое, не названное. Франкенштейн долго смотрела на испорченный лоскут. Лицо её застыло, взгляд померк. — …Я опять всё испортила... — Это всего лишь ткань, — мягко ответила Леа. — Она рвётся, горит, стирается... это всего лишь материал, пока его не коснётся рука творца.       Леа подняла голову, в её глазах мелькнула тоска. — А если и я… просто ткань? — выдохнула она, еле заметно улыбнувшись. — Ткань в чужих руках, сшитая нитками, которых я не выбирала.       Франкенштейн опустилась на колено рядом с Леей, взяла испорченный лоскут и провела по нему пальцами. — Даже ткань может стать шедевром.       Леа вздрогнула, её лицо ожило, но не от радости, а от тихого, осторожного трепета, предвещающего слёзы. — Почему ты так говоришь? — тихо спросила она. — Потому что я вижу тебя, — ответила Франкенштейн. — И ты — первый человек, кто увидел во мне не чудовище.       Леа чуть дёрнула губами, как будто хотела засмеяться, но вместо этого прошептала: — Тогда мы обе одинаковы? Две сшитые чужими руками, но готовые бороться за свои идеалы? — Одинаковы в одиночестве, — медленно произнесла Франкенштейн. — И, возможно, в поиске не создателя, а того, кто нас примет.       Леа закрыла глаза, её лицо расслабилось, но тяжесть в глазах немного ослабла. Она крепче сжала руку Франкенштейн. — Раньше один человек сказал мне похожее, — тихо проговорила Леа.       Комната вновь погрузилась в тишину. На столе лежал лоскут с испорченным швом — немая свидетельница двух судеб. — Это платье... — вдруг произнесла Леа с мечтательной теплотой. — Оно имеет особое значение.       Она отпустила Франкенштейн и, словно в танце, сделала легкий поворот, чтобы полюбоваться своим творением перед зеркалом. — На маскараде магов я встретила девушку по имени Валерия из рода Шаньетто. Она была живой, энергичной, непохожей на остальных.       Леа улыбнулась, её глаза засияли. — Она подсела рядом, и играла в шумную игру на портативной консоли. Её персонаж была дивной волшебницей, свободной и полной жизни.       Леа повернулась к Франкенштейн с восторгом в глазах. — Валерия сказала, что я прекрасно выгляжу и что у меня самые красивые брови. Она пригласила меня к столу с сладостями и спросила, что мне нравится. Это был первый раз, когда кто-то увидел во мне личность, а не творение мага в качестве инструмента. Её голос дрогнул от переполнявших чувств. — Я выпросила у Этана швейную машину и сшила это платье. Он разрешил носить его только поверх костюма, но даже это было победой. Победой, которую мне подарила Валерия.       Она не заметила, как понилки плечи Франкенштейн, как её взгляд ушёл в пол. Восторженный монолог Леи оборвался, когда она наконец взглянула на свою Слугу. Франкенштейн стояла, опустив голову, её длинная чёлка скрывала лицо. — Что-то не так? — спросила Леа с растерянностью.       Франкенштейн быстро подняла голову, её улыбка была натянутой, больше похожей на оскал. — Всё прекрасно, — её голос чуть не срывался. — Я рада, что у тебя появился друг.       Она сделала шаг назад в тень и начала растворяться в воздухе. — Ты уходишь? — растерянно спросила Леа. — Ты должна отдыхать, — выдавила Франкенштейн, почти невидимая. — Я пойду охранять, как и положено.       Прежде чем Леа успела что-то сказать, Франкенштейн исчезла. В комнате осталась лишь лёгкая рябь и тяжёлое, давящее одиночество. Леа осталась стоять перед зеркалом. Её отражение казалось ей ужасно одиноким. Платье, вдохновлённое подругой, внезапно потеряло свои краски. В пустом коридоре замка материализовалась Франкенштейн. Она прислонилась лбом к холодной каменной стене, её плечи содрогнулись от беззвучного, яростного рыдания, в котором смешалась боль, ревность и знакомое, горькое чувство — что она снова никому не нужна. Что она всегда будет лишь орудием, чудовищем, которым суждено быть вечной невестой смерти, а не собственной воли. Её пальцы впились в камень, оставляя на нём трещины. Она чувствовала себя обманутой, преданной. А в своей комнате, Леа, всё ещё не понимая, что произошло, медленно провела рукой по ткани своего платья. — Валерия… — прошептала она с тихой благодарностью, но в её сердце, впервые за долгое время, шевельнулась странная, непонятная тяжесть