Fate/Battle Faceted Glass

      Воздух в подвале замка гудел, словно наполненный роем разъярённых пчёл. Пыль, поднятая магическим вихрем, кружилась в лучах слепящего света, что бил из начертанного на полу круга. Символы и руны пылали холодным, чистым пламенем, отбрасывая резкие тени на стены, уставленные странными приборами: стеклянными колбами, в которых булькала вязкая жидкость, металлическими катушками, изредка разряжавшимися голубыми искрами, и мерцающими кристаллами, что заменяли ему мониторы. Здесь алхимия и наука переплелись в мрачную симфонию проводов, формул и рун. На каменной лестнице, не шелохнувшись, стоял мужчина преклонного возраста в костюме. Его лабораторный халат и галстук трепетали от натиска невидимой бури. Лицо, освещённое снизу мерцающим светом, оставалось непроницаемой маской, но в голубом свечении его глаз мелькали молниеносные вычисления, анализировавшие каждый аспект ритуала. Его пальцы сжимали мраморные перила с такой силой, что камень мог бы треснуть. В центре круга, не дрогнув, стояла она. Её тонкая фигура в платье казалась хрупкой перед разбушевавшейся стихией, но её взгляд был полон решимости. У её ног лежал старый, потрёпанный свиток, больше похожий на инженерный чертёж, чем на магический трактат. Частицы света сгущались, сплетаясь в воздухе в полупрозрачный силуэт. Формы становились всё чётче, обретая плоть и ткань. И через мгновение перед ней предстало видение:       В центре круга стояла девушка, воплощение изящества и невинности. Её пышное белое платье сверкало в призрачном свете угасающей магии. Но глаза, полные горечи и ненависти, разрушали эту иллюзию хрупкой красоты. Из-под челки, скрывавшей половину лица, сверкали два ярких глаза: один янтарно-жёлтый, другой огненно-алый. В них пылала звериная ярость, направленная на весь мир. Сжатые в кулаки пальцы казались готовыми разорвать всё, что попадётся на пути. Казалось, одним движением она могла уничтожить всё, к чему испытывала столько ненависти и бесконечной обиды. Она замерла, инстинктивно готовясь к знакомому сценарию: резкий окрик, приказ, боль Командного заклинания, клеймо собственности. Так всегда было. Но вместо этого раздался вздох восторга: — Какая красивая... — выдохнула призвавшая её девушка, и её голос прозвучал как колокольчик в грохоте стихающей магии.       Призванная Героическая Душа растерялась. Её сердце, готовое взорваться от гнева, дрогнуло.       Не сводя с неё восхищённого взгляда, девушка сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, воздушными, подол её платья скользил по холодному камню, словно она парила над землёй. — Ты словно невеста, — прошептала она с неподдельным благоговением и, не испугавшись, взяла ладони Слуги в свои. Её прикосновение было удивительно нежным. — Из прекрасной сказки.       Героическая Душа в изумлении смотрела на их соединённые руки, потом на лицо нового Мастера. Никто и никогда не встречал её появление чем-то иным, кроме как ужасом. — Эм... я... Я Слуга класса Берсеркер... — пробормотала она, смущённо опуская взгляд. Её голос, обычно искажённый рыком Безумия, звучал тихо и потерянно. — Леа, — мягко представилась девушка, заглядывая ей в глаза, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за разным цветом радужек. — Леа де ля Римусс.       Искусственное существо встречало другое искусственное существо. Гомункул, созданный быть совершенным инструментом, смотрел на Героическую Душу, рождённую из собранных частей и трагедии. И в этой встрече не было страха или отторжения. Было... понимание. Одиночество, отлитое в плоть, узнавало себя в другом. — Франкенштейн, — ответила девушка, и на её губах дрогнула неуверенная, почти что улыбка. К её глазам, всего мгновение назад полным лишь злобы, неожиданно подступили слёзы. — Вы... вы меня не боитесь?       В этом вопросе звучала вся её боль, весь опыт предательств и ужаса, который она вызывала у других. — Бояться? — Леа мягко покачала головой, её пальцы легонько сжали ладони Франкенштейн. — Нет. Я вижу тебя. Просто тебя.       Они стояли, словно в своём собственном мире, отгороженном от мрачного подвала магией взаимного признания. Леа восхищённо провела рукой по кружеву платья Берсеркера. — Это так прекрасно на тебе...       Франкенштейн, всё ещё смущённая, прошептала в ответ: — А твоё... оно такое... лёгкое. Как облако...       Их тихий, почти интимный разговор прервал сухой, резкий кашель. Этан Ольденбург так и не сдвинулся с места на лестнице. Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри его разум бушевал. Берсеркер. Класс, известный своей неконтролируемой яростью и силой. И он получает... это. Хрупкую девушку в подвенечном платье, которая сейчас смущённо хвалит платье его творения. Это не вписывалось ни в одни его расчёты. Это был аномальный, иррациональный фактор, который он терпеть не мог. Франкенштейн впервые подняла на него взгляд. Её глаза, только что смягчённые, снова стали настороженными, почуяв в нём источник холодной, безэмоциональной угрозы. — Леа, — голос Этана прозвучал как удар хлыста, холодно и чётко, без единой нотки тепла. — Развлечения окончены. Пора браться за дело.       Леа мгновенно выпрямилась, её лицо стало послушным и серьёзным. Она кивнула. «Исчезни. Следуй за мной в невидимом облике.» — мысленный приказ прозвучал в сознании Франкенштейн, чёткий и не допускающий возражений.       Девушка в белом платье кивнула в ответ. Её тело потеряло чёткость очертаний, стало полупрозрачным, а затем и вовсе растворилось в воздухе, оставив лишь лёгкое колебание маны. Невидимым духом она последовала за своей Мастершей, которая уже поднималась по лестнице к Этану. Он молча развернулся, и Леа без слов последовала за ним. Они вышли из подвала, оставив позади гул работающих приборов и запах озона.       За тяжелой дубовой дверью подвала их встретил холодный, величественный облик родового замка Ольденбургов. Эхо их шагов разносилось по пустым коридорам. Служанки-гомункулы мелькали в бронзовых бра, отбрасывая тусклый свет на черный мраморный пол, отполированный до блеска. Воздух был стерильным и неподвижным, как в музее или лаборатории. Вместо гобеленов на стенах тянулись панели из темного стекла, по которым беззвучно текли строки данных, схемы и графики, фиксирующие магические импульсы по всему городу. — Ты должна понимать, — начал он спокойно, но его голос был жестким, как сталь. — Ты не человек. Ты — орудие моей воли и продолжение нашей крови. В грядущей Войне за Грааль ты станешь моей рукой, и только тогда твое существование будет иметь смысл.       Каждое его слово ложилось на плечи Леи, как тяжелый груз. Лишь сложенные перед собой руки казались выученным жестом смирения, а глаза — тихим озером, в глубине которого отражался огонь её создателя. Она безукоризненно внимала его словам — своего создателя, великого, но непризнанного гения магии и науки. — Остальное меня не волнует, — продолжил Этан, не глядя на нее. — Друзья, привязанности, эмоции — все это пустые иллюзии. Святой Грааль — последний шанс для рода Ольденбург. Я восстановлю его величие, верну имя, которое будут произносить с трепетом.       Леа кивнула, не задавая вопросов и не позволяя себе лишнего движения. Она шагала рядом, как тень своего хозяина, не заслуживающая укора.       Их путь закончился у массивных дубовых дверей часовни. Этан толкнул створки, и они со скрипом открылись. Часовня была выполнена в строгом готическом стиле. Высокие своды упирались в тьму, сквозь витражи падал бледный свет, окрашивая каменные плиты в холодные оттенки пурпура и синевы. Ряды тяжелых деревянных скамеек вели к алтарю, над которым возвышался резной крест, обвитый терновым узором. Воздух был густ смолой свечей и давал ощущение, будто сама тьма молилась здесь вместе с людьми. У алтаря их встретил высокий, сухощавый священник в черной сутане. Он сложил руки на груди и взглянул на Лею, он заговорил голосом, низким и сухим, что отзывался в пустых стенах: — Грааль услышал зов. Ты, Леа Ольденбург, — третий Мастер, призвавший Слугу. Первые двое уже определили свою судьбу. Один из них едет сюда из Италии. Он прибудет совсем скоро.       Этан кивнул, принимая информацию. Священник добавил мягче, обращаясь к Лее: — Пока еще есть время. Вы можете отдохнуть в своей комнате.       Леа покорно склонила голову и направилась к выходу из часовни, её лёгкий силуэт растворялся среди теней. Этан остался на месте, его взгляд был прикован не к кресту, не к священнику, а к играм света на витражах — словно искал в них формулу, уравнение, скрытый механизм мира. Когда шаги девушки растворились в коридоре, священник тихо обратился к Этану: — Она послушна, как вы и хотели. Но послушание — не сила. Вы уверены, что этот сосуд выдержит то, что вы замышляете?       Этан, не поднимая глаз от свечей на алтаре, ответил медленно и жёстко: — Она создана, чтобы выдержать. Моё дитя — моя работа. Не смейте сомневаться в этом.       Священник наклонил голову, но в голосе его прозвучала тень сомнения: — Значит, всё зависит от вашей воли, лорд Ольденбург. Но помните: Святой Грааль выбирает не только силу, но и сердце.       Этан усмехнулся, но в его улыбке не было радости. — У Грааля нет сердца. Есть лишь победитель.