Человечность на вкус - Вода и Цветок

Утро в Поместье Бабочек началось с едва слышного скрежета когтей по дереву террасы. Канаэ, уже полностью одетая в форму и свое знаменитое хаори, отстранила занавеску. На настиле сидел трехцветный кот с небольшой матерчатой сумкой на спине. Он не мяукал — лишь смотрел на неё умными, почти человеческими глазами. Это был уже пятый визит за последний месяц. Тамаё присылала записи о структуре крови демонов, а Канаэ в ответ передавала наблюдения о воздействии ядов глицинии. Это была опасная игра, превратившаяся в ритуал. Канаэ быстро извлекла свиток, заменив его своим. — Спасибо, малыш. Иди, — прошептала она, погладив кота по голове. Тот мгновенно исчез в зарослях сада, словно его и не было. Канаэ спрятала свиток в потайной шкаф. Её движения были спокойными, почти будничными. Пришел приказ от Оякаты-самы: странные исчезновения в районе храма Вечного Рая. Она не чувствовала тревоги — лишь легкую усталость, которая всегда сопровождала её перед долгой дорогой. Путь лежал через старую горную тропу. Воздух здесь был прозрачным и звонким, как тонкое стекло. Канаэ шла размеренным шагом, когда за поворотом, у старого каменного фонаря, увидела знакомую фигуру. Гию стоял, прислонившись к камню, и проверял шнуровку своих сандалий. Увидев её, он выпрямился; в его взгляде не появилось улыбки, но привычная холодная отстраненность чуть смягчилась, уступая место спокойному узнаванию. — Кочо, — он коротко кивнул. — Ты на север? — В сторону предгорий, Томиока-сан, — она поравнялась с ним, замедляя шаг. — Ояката-сама отправил проверить одну общину. А вы? — Патруль на западной границе, — Гию поправил ножны, глядя куда-то в сторону леса. — Это в двадцати милях от твоего маршрута. Места там глухие, а донесения из предгорий в последнее время приходят... невнятные. Он на мгновение задержал на ней взгляд, и в этом жесте было чуть больше внимания, чем требовал устав. — Если что-то пойдет не так — мой ворон найдет тебя быстро. Я буду в пределах досягаемости. — Не беспокойтесь, Томиока-сан. Я тоже заметила, что доклады об этой общине слишком гладкие, чтобы быть правдой, — Канаэ улыбнулась, и эта улыбка была теплее солнечных лучей, пробивающихся сквозь кроны. — Там действительно что-то не так, но я не планирую задерживаться. Разберусь со всем и, надеюсь, к полнолунию уже буду дома. — Удачи на миссии, Кочо. — И вам, Томиока-сан. Пусть ваш «Штиль» будет нерушим. Они разошлись на развилке. Канаэ обернулась лишь один раз, когда его темная фигура скрылась за деревьями, и это мимолетное тепло было последним, что она ощутила перед тем, как спуститься в низину. Храм Вечного Рая оправдывал своё название с пугающей точностью. Окруженный кольцом заснеженных пиков, он казался затерянным миром, где время остановилось. Воздух здесь был слишком сладким, пропитанным густым ароматом лотосов и тяжелых воскурений, которые не столько расслабляли, сколько туманили разум. Канаэ шла по центральной аллее, отвечая улыбкой на приветствия последователей. Но чем дальше она продвигалась, тем сильнее в ней росло беспокойство. Она подмечала детали, которые не складывались в общую картину благополучной общины. Женщины, проходившие мимо, двигались неестественно плавно, их взгляды были направлены в никуда, а кожа казалась слишком бледной, почти прозрачной, словно они давно не видели настоящего солнца. Проходя мимо одной из жилых построек, Канаэ на мгновение замерла: на веранде стояла пустая колыбель, густо затянутая тончайшей паутиной. В поселении не было слышно ни детского смеха, ни плача, ни даже обычного бытового шума. Вместо этого в воздухе висел странный, едва уловимый гул, похожий на коллективное молебное пение, доносившееся из главного зала. На дорожках она то и дело замечала вещи, оставленные будто в спешке: оброненный гребень, одинокий дзори, забытый платок. Все они выглядели целыми, но почему-то брошенными прямо посреди пути. «Здесь нет страха», — подумала она, и её рука непроизвольно коснулась бумажной печати Тамаё под хаори. «Но здесь нет и жизни. Лишь тишина, которую заботливо подкармливают. Там, где люди перестают бояться смерти, обычно скрывается нечто гораздо более жуткое, чем сама смерть.» Ночь уже несколько часов как полностью вступила в свои права, когда Канаэ достигла главного павильона. Двери распахнулись сами собой, приглашая внутрь прохладного, погруженного в полумрак зала. В глубине, на возвышении из полированного дерева, сидел мужчина. Он выглядел необычно даже для демона. Длинные волосы цвета блонда, на макушке виднелось странное багровое пятно, напоминающее подсохшую кровь. Он был одет в бордовую водолазку с характерным вырезом у горла и широкие полосатые хакама песочного цвета. Плечи прикрывала короткая черная накидка, а на талии красовался белый пояс. На его коленях покоился изящный золотой веер, а на губах играла улыбка, от которой что-то внутри Канаэ тревожно вздрогнуло. Его глаза... они были радужными, переливающимися всеми цветами спектра, и в них застыло вечное, безмятежное веселье. Канаэ замерла, вглядываясь в иероглифы, выжженные прямо на радужке. Вторая Высшая Луна. Высший ранг, стоящий на невообразимой дистанции от всех, кого она встречала прежде. — О, новый гость! — голос мужчины был чистым и звонким, как хрусталь, разбивающийся о мрамор. — И какая прелестная гостья. Меня зовут Доума, я основатель культа «Вечного рая», и я искренне рад, что ты зашла. Ты выглядишь так, будто несёшь на своих плечах невыносимую тяжесть. Хочешь, я избавлю тебя от неё? Канаэ не обнажила меч сразу. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как с каждым её движением температура в зале падает. — Ваша вежливость почти убедительна, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал неестественно громко в мертвой тишине храма. — Но за запахом лотосов я чувствую мороз, который убивает всё живое. Где владельцы брошенных повсюду вещей? Доума рассмеялся, и этот смех был лишён всякого зла — в нём пульсировала лишь абсолютная, звенящая пустота. — Они во мне, милая девочка. Я спас их от страданий, от старости, от никчемности бытия. Теперь они — часть моего вечного рая. Разве это не прекрасно? Он раскрыл веер, и по полу пополз белый, искрящийся туман. — Ты пришла как раз вовремя, — Доума наклонил голову, изучая её с искренним, почти научным любопытством. — Ты пахнешь... иначе. В твоей душе есть какая-то странная, горькая тайна. Расскажешь мне о ней перед тем, как я подарю тебе вечный покой? — Вы говорите о спасении, — голос Канаэ оставался ровным. — Но спасение не может пахнуть страхом и увяданием. Была ли у этих людей воля выбрать такой конец? Демон внезапно замер, а затем его плечи мелко задрожали. Он прижал золотые веера к щекам, состроив уморительно-сочувственную гримасу, от которой по спине Канаэ пробежал мороз. — О-о-о, воля! Какое громкое слово! — он звонко рассмеялся, и этот смех был совершенно детским, чистым и пустым. — Милая девочка, ну зачем ты так хмуришься? Тебе совсем не идет это! Люди ведь такие глупенькие, они постоянно чего-то хотят, страдают, плачут... А я? Я просто очень добрый! Я взял их всех к себе, и теперь им так весело! Он вскочил с возвышения, двигаясь неестественно легко, словно в его теле не было костей. — Знаешь, одна из них так забавно кричала: «Пощадите!», — Доума весело зажмурился, будто вспоминал удачную шутку. — А я ей говорю: «Так я же тебя и щажу! Ты же больше никогда не состаришься и не будешь болеть! Разве я не лапочка?». Она, правда, не ответила, потому что я уже начал трапезу, но я уверен, что в глубине души она была мне очень благодарна! Канаэ всматривалась в его радужные глаза, пытаясь найти там хоть тень того «якоря», о котором говорила Тамаё. Хоть крупицу настоящего чувства. — Скажите... — тихо произнесла она, и её рука легла на эфес меча. — Неужели вам ни разу не было... жаль? Хоть на мгновение? Доума замер, приложив палец к губам. Он выглядел так, будто искренне пытается решить сложную теорему. — Жаль? Хм-м... Дай-ка подумать! — он широко улыбнулся, и в его глазах не отразилось ровным счетом ничего. — Нет! Вообще ни разу! Это же так утомительно — чувствовать что-то грустное, не находишь? Я вот недавно пробовал выдавить слезу, ну, чисто ради приличия, но у меня только глаз зачесался. Упс! Он снова раскрыл веера, и по залу полыхнуло ледяным холодом. Иней мгновенно покрыл заколки-бабочки в волосах Канаэ. — Слушай, ты такая забавная! — Доума вдруг подался вперед, сокращая дистанцию с пугающей скоростью. — Ты пахнешь цветами и какой-то странной, горькой надеждой. Ты ведь думала, что я сейчас расплачусь и раскаюсь, да? Как мило! Давай я подарю тебе вечный покой? Ты такая добрая, такая красивая, внутри меня тебе будет очень уютно. Мы будем болтать вечность! Ну что, договорились? Канаэ почувствовала, как её надежда рассыпается ледяной крошкой. Перед ней не было «сломленного человека». Перед ней была зияющая пустота, наряженная в яркие одежды и вечное, бессмысленное веселье. — Значит, внутри вас действительно ничего нет, — прошептала она, обнажая клинок. Розовая сталь сверкнула в лунном свете. — Только холод. — Эй-эй, зачем же так официально?! — Доума шутливо надул губы, прикрываясь веером. — Могла бы просто сказать: «Доума-доно, вы невыносимы!». Но раз уж ты достала эту железку... Потанцуем? Чур, чьи легкие первыми превратятся в лед — тот проиграл! «Дыхание Цветка. Пятая ката: Пион пустоты». Зал наполнился вихрем стальных лепестков. Канаэ двигалась на пределе человеческих возможностей, её клинок расцветал в воздухе девятью одновременными ударами, каждый из которых был нацелен в жизненно важные точки. Но Доума лишь рассмеялся — легко, почти восторженно. Он кружился в этом урагане атак, словно исполнял причудливый танец. Его золотые веера двигались с ленивой грацией, отбивая смертоносную сталь с издевательской небрежностью. — Ого! Как быстро! — он звонко хлопнул веером о веер.— А как тебе такие цветы? «Искусство демонической крови: Лианы лотоса». Из-под ног демона с треском вырвались толстые ледяные стебли. Усыпанные шипами лозы рванулись к девушке, перекрывая пространство для маневра. «Вторая ката: Дух сливы». Канаэ не отступила. Серией резких круговых ударов она перенаправила движение лоз, заставляя их соскальзывать с траектории. Сталь со скрежетом срезала ледяные шипы, отбивая массивные стебли в стороны. Доума не сводил с неё своих радужных глаз, в которых безумный восторг смешивался с полным отсутствием души. — У тебя такой красивый ритм, милая девочка! Но зачем же так злиться? Давай просто танцевать! «Четвертая ката: Алая хананива!» Канаэ сменила траекторию, закручивая атаку по дуге, пытаясь достать его шею. Она видела, как её меч проходит в миллиметрах от его радужных глаз, но Доума просто отклонился назад, сложив ладони в притворном восхищении. — Мимо! Упс! Попробуй еще раз! — он игриво подмигнул ей, и внезапно воздух вокруг него стал густым и искристым от ледяной крошки. «Искусство демонической крови: Замерзшие лотосы». Канаэ сделала вдох, готовясь к новому рывку, и внезапно почувствовала, как её легкие обожгло невидимым огнем. Каждое слово Доумы, каждый его взмах веера наполняли зал микроскопическими кристаллами льда. С каждым вздохом её внутренности словно прошивали тысячи раскаленных игл. Она закашлялась, чувствуя на губах вкус крови, а движения стали тяжелыми, словно она пыталась плыть в застывающем меде. — Ой-ой, кажется, кто-то перетрудился! — Доума возник прямо перед ней, его лицо было совсем близко, и в его глазах не было ничего, кроме холодного, бесцветного любопытства. — Твои легкие уже похожи на разбитую вазу. Бедняжка. Давай я закончу это прямо сейчас? Тебе станет так тепло… Он широко раскрыл оба веера, занося их для финального удара, который должен был в мгновение ока превратить Столпа Цветка в ледяное крошево. Канаэ видела, как золотая сталь несется к её горлу, и в этот миг время для неё почти замерло. Она вспомнила тишину у лесного озера, тепло чая в Поместье и ту самую «тяжелую воду», которую так и не успела до конца понять. Раздался оглушительный, чистый звон столкнувшегося металла. «Дыхание Воды. Седьмая ката: Пронзающий удар капли росы». Гию вклинился между ними коротким, невероятно точным выпадом, гася инерцию веера. Но Доума даже не шелохнулся. Напротив, Канаэ увидела, как подошвы сандалий Томиоки с хрустом впились в дерево террасы. Его руки, сжимавшие рукоять, мелко дрожали от чудовищного давления. Гию медленно поднял голову. Его взгляд, обычно пустой и далекий, сейчас был сфокусирован на радужных глазах демона с такой пугающей, мертвой точностью, от которой даже Доума на секунду перестал улыбаться. — Отойди назад, Кочо, — его голос прозвучал как рокот надвигающегося шторма. — Теперь здесь буду я. Доума склонил голову набок, а затем его лицо расплылось в широкой, восторженной улыбке. Он не спешил разрывать дистанцию, напротив — он чуть навалился на веера, заглядывая Гию прямо в глаза с нескрываемым детским любопытством. — О-о-о, посмотрите-ка на этого хмурого красавца! Доума весело заморгал, игнорируя ледяную ауру, исходящую от Томиоки. — Ты пришел за своей принцессой, да? Как это романтично! А мы тут как раз так мило болтали о вечности и спасении… Ты всё испортил, мальчик! Неужели тебе не говорили, что прерывать чужую беседу — это очень, очень некрасиво? Гию не ответил. На его челюстях заиграли желваки. Резким рывком он довернул кисти, и клинок, напитанный силой течения, провернулся, скрежеща по золоту и разрывая захват вееров. — Умри, — бросил он. «Дыхание Воды. Четвертая ката: Удар прилива». Клинок Томиоки превратился в извилистую линию, имитирующую перекаты волн. Ряд быстрых, перетекающих друг в друга ударов обрушился на демона, не оставляя слепых зон. Доума, мгновенно сменив маску веселья на гримасу фальшивого испуга, легко отпрянул назад. Он пролетел несколько метров, едва касаясь пола подошвами своих дорогих таби, и приземлился на перила второго яруса павильона, продолжая обмахиваться золотым веером. — Какая грубость! — он шутливо надул губы. — Ты такой холодный, у меня даже зубы заломило! Канаэ, пошатываясь, сделала шаг к Гию. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять раздирающий кашель. Каждый выдох отзывался вкусом железа на языке. Она положила руку на плечо Гию — не для опоры, а чтобы привлечь его внимание. — Томиока-сан… — её голос был тихим, сиплым, но в нем всё еще звучала твердость. — Послушайте меня. Не делайте глубоких вдохов. Его веера… они распыляют ледяную пыль. Мелкую, как иней. Стоит ей попасть внутрь, и ваши легкие начнут промерзать. Каждый вдох будет разрывать их изнутри… Дыхание станет пыткой. Бейте короткими сериями. Не давайте ему… затянуть нас в свой холод. Гию лишь на мгновение скользнул взглядом по её бледному лицу. Увидев кровь на её губах, он почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. — Я понял, — отозвался он, и его рука на рукояти меча замерла в идеальной позиции. — Держись рядом. Мы закончим это вместе. Канаэ через силу улыбнулась, обнажая окровавленные зубы, и снова подняла свой клинок. — Вместе, — повторила она. Они сорвались с места. Поток кристальной воды и вихрь лепестков устремились вверх, к радужноглазой пустоте, которая ждала их, широко раскрыв объятия и сверкая золотом вееров. Столпы двигались в унисон, расходясь по широким дугам в разные стороны. Зигзагообразные рывки сбивали прицел, заставляя демона крутить головой. Воздух свистел в ушах, когда в одну секунду оба клинка устремились к цели. «Дыхание Воды. Первая ката: Рассекающая водная гладь!» «Дыхание Цветка. Первая ката: Опадающая камелия!» Горизонтальный удар Гию и вертикальный разрез Канаэ должны были встретиться в одной точке — на шее демона. Но Доума лишь лениво развел руки. Раздался оглушительный звон. Он заблокировал оба меча, выставив золотые веера в разные стороны. Столпы замерли на мгновение, вкладывая все силы в давление, но демон даже не пошатнулся. — Ух ты! С двух сторон сразу? — Доума весело переводил взгляд с Гию на Канаэ. — Вы такие целеустремленные, какая прелесть! Он резко вывернул кисти, со скрежетом соскальзывая веерами по их лезвиям, и тут же топнул ногой по дереву террасы. «Искусство демонической крови: Зимние сосульки». Прямо над головами Столпов из воздуха материализовались массивные ледяные пики, которые с оглушительным свистом рухнули вниз. Гию и Канаэ были вынуждены одновременно прыгнуть назад, в единственную свободную от обстрела зону — прямо друг к другу. Доума взмахнул веерами, выпуская облако искрящегося инея. Гию мгновенно рванулся вперед, принимая основной удар на клинок. «Восьмая ката: Поток водопада!» Меч описал широкую дугу сверху вниз, разрезая ледяной туман, блокируя веера демона и создавая безопасный коридор. На долю секунды они замерли в силовом противостоянии. Канаэ, пригнувшись почти к самому полу, выскочила из-за его спины, как стрела. «Третья ката: Метель кружащей сакуры!» Её клинок расцвел серией трех вращательных ударов, целясь в шею и плечи демона. — Ой, как тесно! — Доума надул губы. Прежде чем клинок Канаэ успел набрать скорость, демон резко, без видимых усилий, толкнул веера вверх. Толчок был такой силы, что Гию, несмотря на всю свою устойчивость, буквально отшвырнуло назад, разрывая захват. Доума со смехом отбил три удара, и, как только Канаэ на долю секунды замерла, завершая движение, его золотой веер молниеносно метнулся к её горлу. Он хотел закончить это одним изящным движением. Но Гию успел среагировать. «Вторая ката: Водяное колесо!» Синеватая сталь описала идеальную, стремительную окружность. Прежде чем веер Доумы коснулся кожи Канаэ, меч Томиоки с влажным хрустом прошел сквозь плоть демона. Обе кисти Доумы, всё еще сжимавшие золотые веера, взлетели в воздух. Канаэ, воспользовавшись этой секундой, резко отпрянула назад, разрывая дистанцию. Гию уже готовился к следующему выпаду, но замер. Доума даже не моргнул. Из его обрубков с тошнотворным чавканьем мгновенно выстрелили новые кости и мышцы. Регенерация была настолько быстрой, что он успел перехватить свои падающие веера в воздухе прежде, чем они коснулись пола. — О-о-о! — он весело затряс плечами, обмахиваясь свежими руками. — Почти получилось! У меня даже сердце екнуло! Вы такие быстрые, прямо загляденье. «Искусство демонической крови: Снег в замершем саду». Доума резко взмахнул веерами, выпуская каскад ледяных шипов, летящих прямо в Столпов. Гию сделал короткий шаг вперед, перекрывая Канаэ собой. Меч в его руке на мгновение замер, словно само время вокруг него остановилось. «Одиннадцатая ката: Штиль». Столп Воды замер в центре бури. Всё, что летело в них, рассыпалось хрустальной пылью, не коснувшись даже их одежды. «Я всегда сражался так, словно меня здесь нет. Я — лишь замена, тень истинного Столпа... Но сейчас за моей спиной льется кровь, и мой клинок — единственное, что отделяет жизнь от этой ледяной пустоты. Личные сомнения не имеют значения, когда есть задача. Если я не достоин быть Столпом, я стану просто сталью. Кто, если не я, удержит этот рубеж? В этот раз я не отступлю». Канаэ прижала ладонь к груди, чувствуя, как внутри всё крошится. «Сколько жизней он уже забрал? Сколько людей молили о помощи в этих стенах?.. Но главное… сколько еще он заберет, если я здесь паду? Если не остановить его сейчас, завтра это павильон станет могилой для кого-то еще». Их мысли, такие разные, внезапно столкнулись и сплавились в одну, не оставляющую выбора: «Мы не имеем права проиграть здесь». В этот миг по телам обоих Столпов ударил запредельный жар, преодолевающий мороз павильона. На левой щеке Гию проступил рваный синий рисунок бушующей воды, а на шее Канаэ, поднимаясь к самому подбородку, расцвел алый узор распускающегося цветка. — О-о, эти рисунки... — Доума подался вперед. Его радужные глаза расширились, зрачки сузились до точек. В крови демона, связывающей его с Мудзаном, отозвался далекий, генетический трепет. — Так это они? Значит, вы всё-таки... Демон не успел договорить. Воздух в зале лопнул от их рывка. «Пятая ката: Пион пустоты!» Канаэ наносила удары с невероятной, неестественной скоростью. Её клинок не просто двигался — он мерцал, превращаясь в девять одновременных вспышек. Сталь звенела о золото вееров непрерывной дробью, заставляя Доуму замереть в глухой обороне. А следом, закручивая пространство в ревущую воронку, устремился Гию. «Десятая ката: Дракон перемен!» С каждым поворотом его атака набирала мощь, превращая клинок в сокрушительный таран, нацеленный в основание шеи. В радужных глазах Доумы впервые за столетия промелькнул не азарт, а ледяной, чистый инстинкт самосохранения. Демон почувствовал: если эта синяя сталь Столпа Воды, коснется шеи сейчас, он лишиться головы. «Искусство демонической крови: Заснеженные горы!» В долю секунды, когда шея демона уже должна была разлететься на куски, Доума не стал уклоняться. Он резко свел веера перед собой и с силой ударил ими о пол. Прямо перед ним из досок террасы вырвались массивные ледяные наросты, создавая мгновенную, грубую преграду. Гию и Канаэ врезались в этот внезапный частокол. Сталь с хрустом вошла в лед, дробя его, но импульс был потерян. Воспользовавшись этой секундной заминкой, Доума неестественно резко, словно его дернули за невидимые нити, отлетел назад. — Ой-ой, чуть не задели! — посмеялся Доума, зависнув на перилах второго яруса. Он картинно приложил ладонь к шее, проверяя, цела ли она. — Двое на одного — это совсем нечестно. Доума игриво прикрылся веером, сверкая безумными глазами. Он раскрыл веера, и по залу пронесся не просто холод, а могильный, мертвый сквозняк. — Раз вам так хочется подраться, — он лукаво склонил голову набок, — я познакомлю вас со своими друзьями. Они гораздо терпеливее меня. Из ледяного тумана начали сочиться одна за другой его уменьшенные в размерах копии. «Искусство демонической крови: Кристальные дети». Пять ледяных фигур одновременно сорвались с перил, заполняя зал смертоносным блеском золотых вееров. Две куклы, синхронно взмахнув веерами, выпустили «Лианы лотоса». Мощные ледяные стебли, усыпанные шипами, рванулись по полу, переплетаясь и перекрывая пространство для маневра, зажимая Столпов в узкий коридор. Еще две копии вскинули руки, активируя «Замерзшие лотосы» — десятки острых бутонов из льда веером рассыпались в воздухе, отрезая путь к отступлению. «Одиннадцатая ката: Штиль!» Гию стоял в центре, удерживая оборону. Его клинок двигался в сверхвысоком темпе, превращая в пыль всё, что пересекало границу его зоны. Лианы, пытавшиеся оплести его ноги, с сухим треском разлетались на куски, не доходя до подошв сандалий. Пятая копия, используя хаос и туман, зашла со спины. Она не использовала магию, а просто прыгнула, целясь веером прямо в шею Гию. Канаэ, чье зрение было обострено до предела, увидела смазанный силуэт. «Вторая ката: Дух сливы». Она вошла в круговой разворот, гася дистанцию. Её клинок с лязгом ударил по ребру золотого веера. Вместо того чтобы просто отбить удар, Канаэ провернула кисти, направляя импульс копии в сторону. Ледяная кукла, потеряв опору, с хрустом пробила перила и вылетела за пределы террасы. Девушка не остановилась. Она сделала резкий выдох, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода, и снова вскинула меч. Доума на втором ярусе сложил веера. По его знаку все оставшиеся копии одновременно раскрыли веера. «Искусство демонической крови: Замерзшие лотосы». Зал мгновенно заполнил густой, непроницаемый туман из микроскопических кристаллов льда. Столпы бились на пределе, но натиск пяти копий Высшей Луны казался непреодолимым. Гию двигался на инстинктах, его клинок описывал непрерывные дуги, отбивая град снарядов, летящих со всех сторон. Он не давал клонам приблизиться к Канаэ, принимая на себя основные удары вееров. Золотая кромка одного из двойников полоснула его по груди, с противным, резким звуком задев ребра. Кровь мгновенно брызнула на пол, тут же застывая багровым льдом. Канаэ работала вторым номером, но её движения становились всё тяжелее. Один из шипов, который она не успела отбить, пробил её левое плечо, заставив вскрикнуть от резкой, обжигающей боли. Кровь пропитала ткань хаори, расплываясь темным пятном. Она перехватывала выпады, которые Гию не успевал заблокировать, её клинок расцветал быстрыми контратаками. Они стояли спина к спине, связанные общим ритмом боя. Гию хрипел, с трудом удерживая меч онемевшими пальцами, а из рассеченного лба на его глаза стекала кровь, мешая обзору. Ледяные шипы вонзались в их плоть, срезали лоскуты одежды, но они продолжали удерживать оборону, не позволяя кольцу сомкнуться окончательно. Каждый вдох теперь напоминал глоток битого стекла. Воздух в лёгких превратился в вязкую, ледяную кашицу, которая с каждым ударом сердца раздирала бронхи изнутри, превращая дыхание в сплошной, хрипящий хруст Доума наблюдал за этой агонией сверху, подпирая щеку ладонью. Его глаза светились искренним восторгом, пока его ледяные копии методично превращали Столпов в израненные мишени. Канаэ опустилась на одно колено, её клинок со звоном ударился о дерево пола. Она прижала руку к губам, и между её пальцев хлынула кровь. Гию замер рядом с ней, его грудь ходила ходуном, а взгляд затуманился от недостатка кислорода. Враг не просто был сильнее. Он был повсюду — в каждом глотке воздуха, в каждой искре инея, наполнявшей этот проклятый павильон. Ледяной двойник, двигаясь на грани видимости, пошел в лобовую атаку. Он сложил веера, превращая их в подобие золотого тарана, и нацелился прямо в израненную грудь Гию. Томиока не стал уклоняться. Он сделал полшага навстречу, намеренно сокращая дистанцию до опасного минимума. «Четвертая ката: Удар прилива!» Вместо широкого размаха Гию нанес короткий, невероятно плотный удар снизу вверх. Сталь с оглушительным лязгом врезалась в замок вееров клона. На мгновение оба застыли: Столп Воды, упершись в пол, буквально впечатал клинок в оружие демона, сковывая его движения и не давая разорвать дистанцию. Их легкие давно перешли критический предел. Внутри словно разрослись ледяные цветы, чьи шипы при каждом вдохе протыкали бронхи, превращая дыхание в хрипящий хруст. Но именно в этой тишине замершего рывка Канаэ нашла свою лазейку. «Четвертая ката: Алая хананива!» Канаэ скользнула вперед, и её клинок расцвел серией стремительных, волнообразных разрезов. Первые удары с визгом прошлись по предплечьям куклы, лишая её вееров, а последнее, самое мощное движение, словно лепесток на ветру, описало дугу вокруг шеи. Голова копии, подброшенная силой удара, отлетела в сторону, на лету превращаясь в холодный пар. Безвольное тело тут же осело, рассыпаясь ледяными осколками у ног Столпов. Канаэ тяжело приземлилась, едва не завалившись на бок, но Гию успел подставить плечо. Они оба тяжело хрипели, а из их ртов вырывался густой белый пар, перемешанный с кровавой моросью. Гию мазнул взглядом по оставшимся копиям, которые уже перегруппировывались для нового броска. Если они останутся здесь, куклы просто разорвут их на части — медленно, методично, выжимая остатки кислорода из лёгких. Битва с тенями была бессмысленна. Оставался один, последний шанс: уничтожить оригинал. Гию сорвался с места. «Десятая ката: Дракон перемен!» Водяной поток закрутился вокруг его клинка, набирая мощь с каждым шагом. Он обрушил удар сверху вниз, но Доума лишь игриво вскинул руку, принимая всю мощь атаки на закрытый золотой веер. Раздался звон, но демон даже не шелохнулся. Гию, не давая ему времени на издевки, мгновенно перешел в горизонтальную плоскость: «Третья ката: Танец текучей воды!» Он двигался зигзагами, пытаясь зажать врага в кольцо ударов. Канаэ, шатаясь, рванулась следом. Она атаковала сериями, вкладывая в каждый выпад остатки воли. Доума, скучая, уклонялся и парировал, пока в один момент его веер не метнулся вперед в резкой контратаке, целясь Канаэ в голову. «Шестая ката: Персиковый всплеск!» Канаэ закрутилась волчком, уходя с линии удара и превращаясь в розовый вихрь. Её клинок должен был вспороть защиту демона, используя его же инерцию, но... плодов это не принесло. Доума просто отлетел назад, словно пушинка, и её меч лишь бессильно рассек морозный воздух. Они били вдвоем, без пауз, выписывая кату за катой в идеальной синергии. Доума едва успевал юлить, его веера звенели, отбивая град ударов, пока один из ледяных клонов не возник прямо за спиной Томиоки. — Гию, сзади! — выкрикнула Канаэ. Гию изогнулся всем телом, чувствуя, как ледяной веер клона рассекает ткань его хаори. Он уклонился и на развороте, почти вслепую, снося голову ледяной кукле. — О-о-о, так тебя зовут Гию! — Доума восторженно захлопал в ладоши, пританцовывая на месте. — Какое звучное имя! Гию-кун! Клоны окружили их плотным кольцом. Ледяные техники летели со всех сторон, пробивая их фалангу. Ледяной шип вонзился Гию в бедро, заставив его припасть на колено. Канаэ тут же прикрыла его, принимая на свой клинок удар сразу двух копий, отчего её руки мелко задрожали. Доума парил над ними, его радужные глаза светились безумным азартом. — Гию-кун, ты такой сильный! Такой мрачный и такой… настоящий! — он подался вперед, весело зажмурившись. — Становись демоном! Нам будет так весело вместе! Ты забудешь о боли в этих хрупких лёгких. Мы будем танцевать вечность! Ну же, это же идеальное предложение! Разве ты не хочешь перестать страдать? Клоны наступали со всех сторон, их золотые веера мелькали в воздухе, оставляя на телах охотников всё новые и новые рваные раны. Знаменитые хаори обоих Столпов — разноцветное полотно Гию и крылья бабочки Канаэ — были изорваны в клочья, свисая с плеч жалкими, пропитанными кровью лоскутами. Они оба истекали кровью; она струилась по их телам, мгновенно превращаясь в алым иней. «Неужели вот так всё и закончится?» — вспыхнула в голове Гию горькая мысль, когда очередной ледяной шип пробил его предплечье. Доума, наблюдая за этим избиением, довольно прищурился. — О, вы такие упрямые! Это даже немного утомляет, — он начал расхаживать перед ними, размахивая веером, словно дирижерской палочкой. — Я предлагаю тебе вечность, Гию-кун! Я предлагаю тебе избавление от этой хрупкой, жалкой человеческой оболочки, которая сейчас буквально рассыпается у меня на глазах! А ты молчишь? Какая грубость! Доума внезапно остановился, и его лицо исказилось в притворном возмущении. Он обиженно надул губы, прикрыв рот веером. — Гию-кун, я так не играю! Знаешь, я очень не люблю, когда меня игнорируют. Думаю, пришло время устроить тебе небольшой урок вежливого общения! Он вскинул руки, и за его спиной из ледяного тумана начала стремительно расти исполинская фигура. «Искусство демонической крови: Махападма Бодхисаттва». Огромная статуя бодхисаттвы, скованная изо льда, нависла над залом, источая смертоносный мороз. Исполин замахнулся и обрушил ладонь вниз. Гию и Канаэ рванулись в сторону, чудом уйдя из-под удара, который вдребезги разнес пол храма. — Нам... нужно ударить в основание... — прохрипел Гию, захлебываясь кровью и пытаясь удержать ускользающее сознание. — Я отвлеку клонов, а ты... — Канаэ не успела договорить. Настоящий Доума, двигаясь быстрее самой мысли, возник прямо за спиной Томиоки. Канаэ среагировала на инстинктах. Не колеблясь ни секунды, она вложила остатки сил в разворот, нанося рубящий удар в шею демона. Доума даже не обернулся. С ледяным спокойствием он заблокировал сталь веером — раздался резкий, сухой лязг, и клинок Канаэ, не выдержав давления, со звоном разломился пополам. Свободной рукой демон молниеносно перехватил девушку за горло. Доума поднял её над полом, и его веселые глаза вспыхнули недобрым, торжествующим светом. — Какая шумная девочка, — пропел он, глядя на застывшего в ужасе Гию. — Давай-ка ты сначала посмотришь, как она станет частью моего рая. Может, тогда ты станешь чуть разговорчивее? Гию замер, глядя на обломанный клинок в руках Канаэ. Она была поднята над полом, её лицо бледнело, но она всё ещё сжимала остаток стали, словно это была последняя нить, связывающая её с жизнью. Этот вид выжег в разуме Томиоки всё, кроме первобытного, звериного ужаса. — КАНАЭ! — сорвался он на хриплый крик, который эхом ударился о ледяные своды храма. Гию метнулся вперёд. В это мгновение мир перед его глазами странно изменился: шум битвы стих, а очертания павильона стали пугающе прозрачными. На долю секунды он увидел не демона, а переплетение мышц и пульсацию крови под кожей врага, чувствуя каждое его движение еще до начала замаха. Но Томиока совершил ошибку. В этом ледяном безмолвии он вложил в рывок не технику, а всю свою отчаянную, первобытную ненависть. Доума лишь весело прищурился. Он издевательски легко отступил на шаг, уворачиваясь от лезвия Гию, и прижал Канаэ к себе крепче, словно любимую куклу. — Хочешь её забрать? — Доума игриво наклонил голову, и его радужные глаза вспыхнули детской жадностью. — А вот нет! Моё! Не отдам! С этими словами он резким взмахом свободного веера полоснул Гию по горлу. Сталь вошла глубоко, Гию пошатнулся и упал, захлебываясь собственной кровью. В тот же миг Канаэ, собрав последние крохи воли, с нечеловеческим усилием вонзила обломок клинка в запястье демона. Раздался сухой хруст — она отсекла часть руки, державшей её за горло, и рухнула на пол, жадно хватая ртом ледяной воздух. Мир перед глазами Гию начал темнеть, распадаясь на серые пятна. Он лежал, прижимая ладонь к ране на шее, сквозь которую толчками уходила жизнь. «Как... как это возможно?» — пронеслось в его угасающем сознании. Гию никогда не мог вообразить, что эти твари обладают такой чудовищной, запредельной силой. Все тренировки, все годы боли — всё казалось теперь нелепой шуткой перед лицом этой радужноглазой бездны. Он снова не справился. Он уже чувствовал на губах холод смерти. «Опять? Неужели я опять позволю близкому человеку погибнуть прямо у меня на глазах? Сабито... Цутако... Теперь — она?» НЕТ. Это слово прогрохотало внутри него громче любого взрыва. Оно выжгло остатки страха и смирения. «Она выживет. Во что бы то ни стало. Даже если цена — моя душа. Даже если я стану тем, кого клялся истреблять». С этой единственной, безумной мыслью Гию, превозмогая паралич, рванулся к темной, дымящейся луже крови, которую Доума оставил на полу после ранения. Он не колебался. Он упал на пол и начал жадно, с исступлением зверя, пить демоническую кровь Второй Высшей Луны. Канаэ лежала на полу, не в силах даже поднять обломок меча. Зрение застилала багровая пелена, но то, что она видела перед собой, было страшнее любого предсмертного видения. Гию, молчаливый, израненный Гию, стоял на коленях в луже демонической крови, и его тело сотрясала крупная, неестественная дрожь. Доума замер, сложив веера у подбородка, и его радужные глаза расширились от почти детского восторга. — О-о-о! — пропел он, пританцовывая на месте. — Какое самопожертвование! Какое безумие! Гию-кун, ты превзошел все мои ожидания! Это же... это же просто великолепное шоу! Ты решил стать тем, что ненавидишь, чтобы спасти то, что всё равно увянет? Как это поэтично! В этот момент внутри Гию разверзся ад. Кровь Мудзана, густая и черная, как смола, ворвалась в его вены раскаленным свинцом. Каждая клетка его тела вопила, разрываясь и пересобираясь заново. Его кости начали лопаться с сухим, мерзким треском, удлиняясь и меняя форму. Мышцы вздувались, разрывая остатки формы и хаори. «Убей... ешь... подчинись...» — чужой, властный голос заполнил его сознание, выжигая всё человеческое. — «Ты теперь мой. Ты — ничто. Стань зверем, забудь её имя, выпей её кровь!» Внутренности Гию скручивало от первобытного голода. Рассудок тонул в багровом мареве. Перед глазами вспыхивали лица Сабито и Цутако, но их черты искажались, превращаясь в жуткие, смеющийся оскалы. Его «Штиль» внутри разбился на тысячи острых осколков, каждый из которых вонзался в его собственную душу. «Нет...» — прохрипел его собственный, едва слышный голос где-то на самом дне сознания. — «Я не... я обещал... Она должна... жить». Гию вцепился в остатки своего разума с силой утопающего. Он позволил тьме забрать его тело, позволил боли перековать его плоть, но запер одну-единственную мысль в самом защищенном уголке своего сердца. Одно желание. Последнюю волю. Доума, потеряв интерес к кончающемуся в муках Томиоке, неспешно повернулся к лежащей Канаэ. — Ну что ж, милая девочка, — он ласково протянул к ней руку, и его пальцы начали подрагивать в предвкушении. — Твой рыцарь немного занят саморазрушением, а мне уже пора заканчивать. Ты была очень милой собеседницей, правда! Я заберу твою боль. Ты станешь частью меня, и мы будем жить вечно в моем раю... Он наклонился над ней, собираясь коснуться её лица и начать поглощение. Канаэ смотрела на него расширенными от ужаса глазами, не в силах даже отползти. Доума не успел коснуться её кожи. В ту же долю секунды, когда его подошва коснулась пола, пространство за его спиной содрогнулось. Гию не совершил рывок — он материализовался из холодного тумана и ярости, возникнув прямо за плечом демона. От него больше не пахло человеком. От него веяло чистой, первобытной смертью. Его зрачки превратились в узкие вертикальные щели, а по лицу и рукам змеились черные вены, пульсирующие демонической силой. Он не сохранил рассудок — он стал воплощением своего последнего желания. Доума, почувствовав вспышку запредельной угрозы, взвизгнул от восторга. Он даже не попытался разорвать дистанцию, лишь с молниеносной грацией развернулся на одной пятке, вскидывая золотые веера. Раздался чистый, звонкий удар металла о металл. Клинок Гию, напитанный потоком яростной воды, врезался в скрещенную сталь вееров. Доума заблокировал выпад с издевательской легкостью, даже не пошатнувшись под чудовищным давлением новообращенного демона. На его лице расплылась широкая, безумная улыбка, а радужные глаза вспыхнули небывалым азартом. — О-о-о! — пропел он, глядя Гию прямо в глаза. — Какая скорость! Какой напор! Гию-кун, ты просто чудо! Тебе так идет эта тьма! Гию не ответил. Он продолжал давить на клинок, и в его взгляде застыла абсолютная, нечеловеческая тишину, в которой билось только одно слово. Защитить. Они сорвались с места одновременно, превратившись в два размытых пятна. Доума резко сократил дистанцию, полоснув веером по груди Гию, но тот даже не дрогнул, ответив мгновенным выпадом в горло. Демон уклонился, издав восторженный смешок, и тут же выбросил вперед руку, выпуская ледяные лотосы. Гию, на запредельных инстинктах, разрубил цветы в полете и снова пошел на сближение, вбивая клинок в защиту Второй Луны. Канаэ лежала на холодном полу, и каждый вдох отзывался в груди треском ломающегося льда. Зрение плыло, но она не могла отвести глаз от чудовищного силуэта, который когда-то был Столпом Воды. Она попыталась шевельнуть рукой, хотя бы на сантиметр, чтобы нащупать обломок меча, но тело больше не принадлежало ей. Оно стало чужим, тяжелым, словно налитым свинцом. Это не была просто усталость или боль от ран — это был полный отказ разума продолжать борьбу. «Какое страшное, беспросветное безумие...» — билась в её сознании единственная мысль. Она всегда верила в гармонию, в то, что даже в самой глубокой тьме можно отыскать искру света. Она грезила о мире, где люди и демоны смогут сидеть за одним столом, разделяя тишину и чай. Но реальность обрушилась на неё оскаленной пастью и запахом свежей крови. Жестокий мир не принял её милосердия; он взял самого преданного, самого чистого в душе человека и вывернул его наизнанку, превращая тишину его души в рычание зверя. Неужели это и есть истинный лик вселенной? Неужели за каждым проявлением доброты обязательно следует такая чудовищная плата? — Г-гию... — едва слышно, одним движением губ выдохнула она. Из её глаза вытекла одинокая слеза, но она не успела скатиться по щеке — мороз храма мгновенно превратил её в крошечный ледяной кристалл, который с тихим стуком упал на татами. «Тамаё...» — имя демоницы всплыло в её угасающем разуме как последний маяк. — «Нужно... связаться с ней. Только она знает... как удержать этот край». Канаэ, едва не теряя сознание от вспышек боли, медленно, по сантиметру, потянула руку к пазухе хаори. Пальцы, испачканные в собственной крови, нащупали прохладную бумагу офуды. С трудом вытащив талисман, она поднесла его к губам. Собрав последние крохи кислорода в израненных легких, Канаэ выдохнула на бумагу остатки своего Дыхания. Символы на печати на мгновение вспыхнули призрачным фиолетовым светом, и талисман истлел в её ладони, отправляя зов сквозь пространство. В это время зал храма превратился в скотобойню. Гию перестал быть человеком, но его тело помнило «Штиль». Только теперь это была не прозрачная гладь пруда, а вязкое, черное болото, поглощающее свет. Доума резко взмахнул веерами, и ледяная статуя бодхисаттвы обрушила на зал гигантскую ладонь. Пол под ногами Гию разлетелся в щепки, но он не отпрянул. Он рванулся вверх по руке изваяния, оставляя на льду глубокие борозды от когтей. Клоны Доумы возникли по бокам, одновременно вскидывая веера. «Искусство демонической крови: Снежные лотосы!» — пропели хором три голоса. Сотни ледяных лезвий ударили в Гию, прошивая его плечи и грудь. Кровь брызнула на белое дерево павильона, но он даже не замедлил бега. Раны затягивались прямо в полете, выталкивая осколки льда из мяса. Гию в один прыжок достиг головы статуи и, оттолкнувшись от её лба, обрушился на настоящего Доуму сверху. «Дракон перемен!» — прорычал он голосом, в котором клокотала кровь. Когда Доума вскинул веера для блока, удар Гию не просто звякнул о металл — он раздавил его. Золотая сталь веера треснула, и клинок Томиоки вошел в плечо демона, разрубая ключицу и уходя глубоко в грудную клетку. — Ой-ой, как больно! — Доума оскалился, его радужные глаза расширились от возбуждения. — Ты ломаешь мои любимые игрушки, Гию-кун! Один из клонов резанул Гию по спине, распоров хаори и кожу до позвоночника, а статуя снова замахнулась, пытаясь раздавить их обоих. Доума, не обращая внимания на разрубленное плечо, свободной рукой схватил Гию за запястье, впиваясь когтями в его кость. — Ты такой горячий! Твоя кровь просто кипит! — Доума притянул его к себе, игнорируя все безумие противника. — Давай посмотрим, сколько ты продержишься против моей бодхисаттвы! Статуя выдохнула облако абсолютного холода прямо им под ноги. Пол мгновенно покрылся толстым слоем льда, сковывая движения. Гию дернулся, вырывая руку вместе с кусками собственной кожи, и перекатился, уходя от удара ледяного кулака бодхисаттвы, который превратил место, где он только что стоял, в пыль. Канаэ видела это сквозь пелену слез и гаснущее сознание. Гию сражался как безумный бог войны, принимая на себя удары, которые убили бы сотню охотников. Он был один против клонов, статуи и самой Высшей Луны. Канаэ из последних сил сжала в кулаке пепел офуды. «Пожалуйста... быстрее...» Доума тем временем уже восстановил плечо. Он крутанул уцелевшим веером, создавая вокруг Гию кольцо из ледяной пыли. — Ну же, Гию-кун! — Доума весело приплясывал на ледяном полу. — Ты же теперь один из нас! Почему ты всё еще защищаешь это умирающее мясо? Брось её, и мы вместе превратим этот мир в самый красивый ледник! Гию вместо ответа прыгнул в центр круга демонов, превращая свое тело в живой водоворот стали. Звук крошащегося льда заполнил зал, перекрывая безумный смех Доумы. Двадцать минут запредельного, нечеловеческого боя превратили величественный храм в груду щебня и обломков. Стены рухнули, обнажая изуродованный скелет павильона, а ледяная пыль в воздухе смешалась с едким дымом. Канаэ всё еще лежала на развороченных татами, не в силах пошевелить даже пальцем. Сознание удерживалось лишь на тонкой нити молитвы — она чувствовала, как жизнь уходит из неё, и молила лишь об одном: чтобы Тамаё услышала, чтобы успела. На востоке небо начало наливаться холодным, предрассветным золотом. Доума, восстанавливая на ходу отсеченную руку, вдруг замер и посмотрел на горизонт. Его радужные глаза сузились. — Ой-ой, как быстро пролетело время! — он весело всплеснул руками, хотя в его движениях впервые появилась спешка. — Гию-кун, это было невероятно, просто сногсшибательно весело! Ты лучший партнер по танцам, которого я встречал за сотню лет! Но солнце — такой занудный критик, мне пора откланяться! Статуя бодхисаттвы, уже наполовину рассыпавшаяся, вложила остатки мощи в последний, сокрушительный удар ладонью. Грохот заполнил долину, впечатывая Гию глубоко в камни фундамента, буквально дробя его новое тело. — Мы ещё обязательно встретимся! Обещаю! — прокричал Доума, растворяясь в тенях уходящей ночи с быстротой, недоступной даже Столпу. Пыль медленно оседала. Гию поднялся из кратера в тридцати метрах от Канаэ. Его движения были механическими, рваными. Он не смотрел на неё. Его некогда синие глаза теперь горели демоническим багрянцем, а лицо пересекали глубокие черные трещины мутации. Он замер, тяжело дыша, а затем медленно, с пугающей решимостью, поднял клинок к собственному горлу. Рассудок, терзаемый кровью Мудзана, выдал последнюю человеческую команду: уничтожить монстра, которым он стал. — Гию... — Канаэ приподнялась, её голос был едва слышным хрипом. — Нет... Гию! Он не слышал. Он уже начал движение мечом, когда первый, ослепительно-яркий луч солнца коснулся его обнаженного плеча. Плоть мгновенно зашипела, вспыхивая искрами пепла. В этот миг Канаэ, черпая силы из самой бездны своего отчаяния, рванулась вперед. Она не бежала — она летела, ведомая чистой волей. В ту секунду, когда Гию был готов оборвать свою жизнь, она на полной скорости врезалась в него, сбивая с ног. Они вместе рухнули в глубокую, темную яму, оставленную ударом статуи — единственное место, куда еще не дотянулся рассвет. Канаэ прижала его к себе, вцепившись в изорванное хаори так крепко, как только могло её искалеченное тело. Она закрыла его собой от света, пряча его лицо у себя на груди. — Гию! Гию, остановись! — закричала она, и в этом хриплом крике было столько боли и нежности, что голос её сорвался, превращаясь в отчаянный шепот. — Прошу тебя, остановись! Не делай этого! Пожалуйста... Гию страшно оскалился, его клыки были в миллиметре от её шеи, а когти впились в её спину. Он рычал, захлебываясь жаждой и болью, но почему-то... почему-то не вырывался. Он замер в её объятиях, чувствуя тепло и запах цветов, который пробивался сквозь вонь крови. Гию сотрясало в конвульсиях, страшных и неестественных для человеческого тела. Он из последних сил отворачивал лицо от Канаэ, а свои новые, когтистые руки начал заводить как можно дальше за спину, боясь, что инстинкт хищника окажется сильнее воли. Он рычал, захлебываясь рыданиями и кровью, и из одного его красного глаза, скатилась одинокая, обжигающая слеза. Окончательно истощенный этой внутренней борьбой и нехваткой энергии, Гию начал медленно оседать на дно ямы, превращаясь в тяжелую, бездыханную массу — его сознание просто выключилось, не выдержав перегрузки. «Лед в жилах сковал остатки света, увлекая сознание в безмолвную багровую бездну» Канаэ, почти не чувствуя собственного тела, продолжала сжимать его, шепча на самое ухо: — Гию... Гию, тише... Я здесь. Пожалуйста, не уходи в темноту. В этот момент, когда солнце уже безжалостно выжигало края их укрытия, к яме подбежали две фигуры в глубоких капюшонах. Зрение Канаэ затуманилось, мир превратился в набор расплывчатых пятен, но она узнала их. Даже сквозь маску векового спокойствия на лице Тамаё отразился первобытный, ледяной ужас, смешанный с печалью. Она видела многое за сотни лет, но эта картина — Столп, добровольно осквернивший себя ради спасения другого, лишила её дара речи. — Это конец... — прошипел Юширо, его голос дрожал от ярости и страха. — Случилось самое худшее, что могло. Столп, ставший демоном... это же самый настоящий кошмар! Если об этом узнают, на него объявят охоту ВСЕ! Тамаё-сама, мы должны... Тамаё что-то резко и коротко шепнула ему, пресекая панику. Юширо, скрипнув зубами, молниеносно достал бумажный талисман и с силой прижал его к спине Томиоки. Символы вспыхнули фиолетовым, — печать временно усыпила в нем зверя. Канаэ почувствовала, как её собственные силы иссякают. Она видела перед собой лицо Тамаё — печальное и полное сострадания. Из последних сил, чувствуя, как сознание окончательно уплывает в серую мглу, она прошептала: — Молю... Тамаё-сан... молю, спасите его. Оставьте ему... его сердце. С этим последним вздохом её руки разжались, и она провалилась в беспамятство, упав на грудь того, кто только что отдал свою душу, чтобы она могла дышать. Перемещение напоминало лихорадочный сон. Юширо, ворча и поминутно оглядываясь на светлеющее небо, активировал одну печать невидимости за другой, окутывая их плотным маревом, сквозь которое не мог пробиться ни один случайный взгляд. Он взвалил бесчувственное тело Гию на плечи. Чтобы защитить новообращенного от первых лучей рассвета, Юширо загодя обернул его в несколько слоев тяжелой, не пропускающей свет ткани, и даже сквозь этот плотный кокон он чувствовал исходящий от него сверхъестественный жар. Тело Столпа-демона, лишенное крови для завершения трансформации, пульсировало, как раскаленный уголь. Тамаё бережно, словно величайшую ценность, несла Канаэ. От знаменитого хаори Столпа Цветка, которое когда-то напоминало крылья бабочки, теперь почти ничего не осталось — лишь рваные лоскуты, залитые кровью и копотью. Ткань волочилась по земле, оставляя едва заметный след, который Юширо тут же заметал своей техникой. Они двигались по самым глухим тропам, избегая дорог и поселений. Каждый шорох заставлял Юширо вздрагивать: он знал, что если их настигнет хоть один патруль истребителей, это будет конец. Для них это выглядело бы как похищение раненого Столпа демонами. — Тамаё-сама, это безумие, — вскрикнул он, вытирая пот со лба и не сводя глаз с Томиоки, чьи когти непроизвольно скребли по камню даже в беспамятстве. — Мы притащили в дом голодную Высшую Луну в зачатке. Если он очнется раньше, чем подействует сыворотка... Тамаё не ответила. Она уже укладывала Канаэ на чистые простыни в операционной комнате, и её руки, обычно такие уверенные, заметно дрожали. Она понимала: с этого мгновения судьба Корпуса Истребителей и их собственная жизнь изменились навсегда. Как только тяжелые двери убежища захлопнулись, отрезая их от внешнего мира и первых лучей солнца, Тамаё перешла в режим предельной концентрации. В её глазах больше не было страха — только стальная решимость врача, вступившего в бой со смертью. — Юширо, немедленно в подвал, — её голос прозвучал хлестко, как удар кнута. — Снеси его в самую дальнюю камеру, где стены выложены камнем. Запечатай офудами абсолютно всё: каждый дюйм пола, потолка и дверей. Не оставь ни единой щели. Юширо, ворча под нос проклятия в адрес «безумного охотника», потащил тяжелое тело Гию вниз по лестнице. Тамаё проводила их коротким, тяжелым взглядом. Она знала: сейчас в запертом сознании Томиоки идет война, и тишина подземелья — его единственный союзник. Ему нужно время, чтобы его человеческая воля, привыкшая к дисциплине Столпа, возвела баррикады против животного голода Мудзана. Состояние Столпа Цветка было критическим. Лицо девушки приобрело синюшный оттенок, а дыхание превратилось в едва уловимый хрип — легкие, сожженные ледяной пылью Доумы, отказывались работать. Тамаё действовала молниеносно. Она разрезала пропитанное кровью хаори и форму, обнажая рваные раны по всему телу. Первым делом она ввела в вену Канаэ концентрированный состав из особых ферментов своей крови — это должно было замедлить некроз тканей и нейтрализовать остатки ледяного яда Высшей Луны. Затем она приступила к самой сложной части. Используя тонкие полые иглы, Тамаё ввела лекарство напрямую в плевральную полость, чтобы снять отек и химически нейтрализовать ледяную крошку, осевшую на тканях. Она буквально вручную стимулировала кровоток в пораженных зонах, используя препараты, ускоряющие метаболизм клеток, чтобы заставить человеческий организм восстанавливаться на пределе возможностей. Каждый выдох Канаэ сопровождался кровавой пеной на губах, и Тамаё то и дело стирала её чистым шелком, шепча слова поддержки, которые та вряд ли слышала. — Держись, дитя... — руки демоницы летали над ранами с невероятной скоростью. — Ты должна выжить. Если ты уйдешь, он никогда не вернется из своей тьмы. Через час непрерывной борьбы пульс Канаэ стал чуть ровнее, но она всё еще балансировала на грани. В это время снизу, из подвала, донесся приглушенный стенами глухой рык, от которого содрогнулись склянки на полках. Юширо вернулся в кабинет, его лицо было белее мела, а руки дрожали от количества активированных печатей. — Я запечатал его, Тамаё-сама. Но он... он там как запертый вулкан. Если эти офуды не выдержат... — Они выдержат, Юширо, — отрезала Тамаё, накладывая последнюю повязку на плечо Канаэ. — Теперь всё зависит от того, чье сердце окажется сильнее: человека, которым он был, или зверя, которым он стал.

***

Три месяца в убежище превратились в бесконечный, застывший вне времени цикл борьбы и ожидания. Убежище, скрытое печатями Юширо, стало тихим склепом, где в одной комнате умирало человеческое прошлое, а в другой — мучительно перерождалось будущее. Канаэ Кочо все это время находилась в состоянии глубокой, пограничной комы. Её тело, изрезанное ледяной крошкой Доумы, восстанавливалось пугающе медленно. Она лежала в окружении особых благовоний, чей аромат Тамаё использовала как естественный барьер против демонической порчи. Её дыхание стало ровным, но сознание отказывалось возвращаться, словно душа Канаэ замерла на той самой секунде, когда она накрыла Гию собой от солнца. Для Томиоки Гию эти три месяца стали личным адом. Запертый в каменном подвале, от пола до потолка обклеенном офудами, он перестал воспринимать время. Тамаё проводила над ним опасный эксперимент: раз в несколько дней она вводила ему минимальные дозы крови, смешанные с её собственными препаратами, подавляющими волю Мудзана. Она регулярно входила в его разум, используя офуды Юширо. То, что она там видела, заставляло её сердце сжиматься: это была бесконечная ледяная пустыня, где Гию, скованный цепями собственного долга, раз за разом отбивался от черной, бесформенной тени голода. К концу третьего месяца Тамаё пришла к поразительному выводу. Гию не просто сопротивлялся — он выигрывал. — Юширо, посмотри, — тихо произнесла она, наблюдая за показателями его пульса после очередной инъекции. — Его организм больше не принимает кровь как пищу. Он принимает её как лекарство. Он перековал свою ненависть к демонам в щит, который не дает Мудзану захватить контроль. Внутри Гию, в самой глубине его запертого сознания, монстр больше не рычал. Он был подавлен, заперт в клетку из воспоминаний о запахе цветов и том самом тихом шепоте: «Гию, я здесь».

***

Пока в глубоком подполье убежища Тамаё велась борьба за остатки человечности, для остального мира время официально остановилось. Штаб-квартира Корпуса истребителей демонов была погружена в ту гнетущую, стерильную тишину, которая наступает лишь после больших потерь. На кладбище, среди цветущих сакур, которые Канаэ так любила, теперь стояли два пустых гроба. Внутри не было тел — лишь изорванные, пропитанные кровью и опаленные холодом лоскуты формы, обрывки хаори, верхняя часть лезвия сломанного клинка Канаэ и обломок цубы Гию которые отряд Какуши нашел в руинах павильона Вечного Рая. Всё, что осталось от двух Столпов. Небо над кладбищем затянуло свинцовыми тучами, словно сама природа оплакивала тех, кто не вернулся из низины. У могильных камней собрались все Столпы. Гёмей Химеджима, возвышаясь над остальными, беззвучно перебирал чётки, и крупные слезы катились по его щекам, исчезая в складках формы. Санеми Шинадзугава стоял поодаль, сцепив руки в замок так крепко, что костяшки побелели; его лицо, обычно искаженное яростью, сейчас было мертвенно-бледным и пустым. А Тенген Узуй просто стоял молча, его лицо было непривычно задумчивым. Ояката-сама, поддерживаемый дочерьми, медленно подошел к импровизированному алтарю. Его голос, всегда такой успокаивающий, на этот раз дрожал от едва сдерживаемой боли. — Наши ряды поредели на два ярких пламени, — тихо произнес он, и этот шепот разнесся по саду, заставляя истребителей склонить головы. — Гию Томиока... Канаэ Кочо... Они ушли в тишину, защищая нас от тьмы. Пусть их путь к перерождению будет озарен светом, которого они заслуживают. Когда церемония подошла к концу и Какуши начали засыпать пустые могилы землей, по рядам пронесся тихий вздох. Каждый понимал: исчезновение сразу двух Столпов — это не просто трагедия. Это дыра в защите человечества, которую не затянуть никакими молитвами. Ведь на данный момент в корпусе всего лишь три действующих Столпа.

***

Сознание возвращалось к Канаэ медленно, словно она продиралась сквозь толщу вязкой холодной воды. Первым, что она почувствовала, была острая, пульсирующая боль — казалось, каждое сухожилие в её теле было натянуто до предела и готово лопнуть при малейшем движении. В глазах плыло. Она находилась в небольшой комнате, погруженной в глубокий полумрак. Тяжелые занавеси на окнах не пропускали ни единого лучика света, и только тусклое мерцание масляной лампы в углу позволяло разглядеть очертания незнакомой обстановки. Запах глицинии, к которому она привыкла в своем поместье, здесь отсутствовал — его вытеснил терпкий, концентрированный аромат незнакомых лекарственных трав и чего-то химически-острого. — Гию... — сорвалось с её пересохших, потрескавшихся губ едва слышным хрипом. Воспоминание о ледяном храме, оскаленном лице Томиоки и его руке с занесенным клинком вспыхнуло в мозгу ослепительной вспышкой. Канаэ, забыв о боли, рванулась вверх, пытаясь встать с футона, но мир тут же накренился, а в груди вспыхнул такой пожар, что у неё потемнело в глазах. — Лежать! — вдруг громогласно рявкнул кто-то из темноты. Канаэ вздрогнула и замерла, прижав руку к израненному плечу. Из тени, скрестив руки на груди, вышел Юширо. Его лицо выражало крайнюю степень раздражения, а глаза гневно сверкали. — Тамаё-сама потратила целую кучу времени на твои раны, не смей обесценивать её труд! — он подошел ближе, нависая над ней с самым недружелюбным видом. — Надо же, какая противная девка. Тебя по кускам собирали, а ты вскакиваешь, как ни в чем не бывало. Канаэ попыталась что-то возразить, но Юширо лишь пренебрежительно махнул рукой, прерывая её на полуслове. — Всё нормально с твоим Гию. Относительно, — он выделил последнее слово, скривившись. —Ему ввели сыворотку и заперли в подвальном помещении под печатью. Он спит. Так что лежи и помалкивай, пока у тебя швы не разошлись. Нам только лишней крови в доме не хватало. Канаэ бессильно опустилась обратно на подушки. Слова Юширо принесли странную смесь облегчения и нового, еще более острого страха. Гию жив. Но он «заперт под печатью».

***

В Поместье Бабочек воцарилась удушливая, пыльная жара. Шинобу тренировалась на заднем дворе уже четвертый час подряд. Её движения были резкими, почти истеричными — она раз за разом наносила колющие удары по соломенному манекену, и звук рвущейся ткани напоминал треск костей. Пот заливал ей глаза, смешиваясь с солеными дорожками слез, которые она больше не пыталась вытирать. В этой яростной работе, в боли в натруженных мышцах она искала спасения от пустоты, которая поселилась в комнатах поместья после исчезновения Канаэ. Маленькая фигурка замерла в тени сада. Канао Цуюри стояла неподвижно, сжимая в кулачках края своего кимоно. Её взгляд был пустым, лишенным искры — та самая глубокая, аутичная замкнутость, из которой Канаэ так терпеливо пыталась её выманить, снова поглотила девочку. Канао не знала, как выразить горе, она умела только ждать. И сейчас она ждала ту, которая больше не придет. — Наставница... — голос Канао был едва слышным шелестом. — Где... Канаэ-сама? Она скоро... принесет чай? Шинобу замерла. Её клинок задрожал в миллиметре от манекена. Она медленно обернулась, и на секунду на её лице отразилась такая запредельная мука, что Канао невольно отступила на шаг. Но в следующее мгновение произошло нечто пугающее. Мышцы лица Шинобу дрогнули и застыли. Она надела на себя маску, которую носила её сестра — ту самую безмятежную, солнечную улыбку. Но в отличие от Канаэ, эта улыбка была фальшивой, мертвой, словно нарисованной на фарфоре. — Канаэ-сама ушла в долгое путешествие, Канао, — голос Шинобу стал неестественно мягким, подражая интонациям сестры. — Теперь я буду заботиться о тебе. Шинобу подошла к девочке и положила ладонь ей на голову. Её рука всё еще мелко дрожала от перенапряжения, но хватка была железной. В этот миг Шинобу дала себе клятву: она сотрет свою личность. Она станет идеальной заменой Канаэ. Она станет Столпом, она вылечит всех раненых и она защитит эту сломанную девочку, чего бы ей это ни стоило. — Пойдем, — Шинобу мягко подтолкнула Канао к дому. — Нам нужно многому научиться. Чтобы больше никто... никогда не уходил в такие путешествия. Канао молча кивнула, не сводя глаз с лица Шинобу. Она чувствовала, что перед ней сильный человек, но она не видела в этой новой улыбке того тепла, которое когда-то подарило ей надежду.