Человечность на вкус - Вода и Цветок

— Ничтожная кукла... Бесполезный кусок плоти! — Музан сорвался на хриплый, каркающий крик. Этот звук, лишённый всякой человеческой природы, рваным эхом разнёсся над дымящимися руинами Синдзюку. Вокруг расстилалось кладбище из битого камня, поваленных телеграфных столбов и вывороченного асфальта. Воздух был тяжёлым, забитым серой пылью и тошнотворным запахом озона. Из разломов в земле, где когда-то была Крепость, вырывались клубы зловонного, холодного пара. Кибуцуджи стоял в центре воронки. Его облик был манифестацией первобытного ужаса. Белёсая, почти прозрачная кожа туго обтягивала переплетения неестественно мощных мышц, а всё тело было испещрено пульсирующими багровыми пастями. Они жили своей жизнью: судорожно заглатывали пыльный воздух, обнажая частокол игловидных зубов, сочащихся чёрной слюной. Мудзан судорожно выдохнул, и вместе с этим вздохом десятки глаз, хаотично разбросанных по его телу, бешено провернулись в глазницах. Накиме подвела его. «Эта жалкая тварь... Позволила им осквернить святилище моего разума. Позволила позорно оборвать свою жизнь, вырвав из моих рук нити контроля над пространством. Сдохла, как никчемный инструмент». — И этот выродок... Томиока! — Кибуцуджи выплюнул имя, словно сгусток желчи. В его голосе звенело запредельное презрение. — Жалкий вор, посмевший коснуться того, что ему не принадлежит. Гниль, возомнившая себя частью моего рода... Ты должен был обратиться в ледяную пыль ещё в ту ночь! А вместо этого — осквернил мою кровь своим существованием. «Сколько бы ты ни прятался, ты остаёшься глухим пятном в моём сознании. Моя кровь в твоих жилах должна была сделать тебя моим продолжением, моим рабом, но ты заперся в своей гордыне. Осквернил священный дар, оставшись чужаком. Тишина там, где должен был быть твой страх предо мной...» — Я исчезну. Растворюсь в тенях этой ночи. Я заменю вас всех более совершенными формами, так как вы — мусор. Мудзан медленно обернулся, и его вертикальные зрачки вспыхнули потусторонним алым светом. По его рукам, превратившимся в жгуты живой плоти, пробежала судорога предвкушения.— Я найду этого демонического выкидыша и буду вырывать из него жизнь по волокну. А эту девку из рода Кочо, что вечно ошивается с ним... я заставлю молить о конце, который никогда не наступит. Раз я не могу подчинить тебя через наследие, Томиока, я выжгу всё, ради чего ты так отчаянно цепляешься за свою волю. Мудзан сделал резкий шаг назад, намереваясь раствориться в тенях, но замер. Из плотной завесы пыли и осевшего тумана, пропитанного запахом озона и горелого железа, вылетел единый карательный отряд. Они возникли почти одновременно, отсекая пути к отступлению: с одной стороны из мглы вырвались Томиока Гию и Химеджима Гёмей, с другой, мгновением позже, — Кочо Канаэ и Игуро Обанай. Они замерли в нескольких десятках метрах от него, тяжело и синхронно выдохнув, словно одна многоглавая гидра, загнавшая добычу. Гию допил ампулу крови на ходу и, остановившись, резким жестом отшвырнул пустое стекло — оно со звоном разлетелось о камни. Его тёмная юката была почти полностью изорвано сверху, обнажая мощный торс из пепельно-серой плоти. Глубокая, рваная рана через всю грудь — начала затягиваться прямо на глазах, срастаясь под действием свежей крови. Тонкая капля багрянца стекла по его подбородку. Томиока на мгновение опустил голову, и в тени его спутанных волос хищно блеснули глаза, налившиеся ядовитым красным светом. В этом взгляде не осталось места для сомнений и милосердия. Рядом с ним непоколебимым утёсом стоял Гёмей. Огромный, забрызганный кровью и пылью, он даже не пытался восстановить рваное дыхание. Из глубокой, широкой раны на лбу густо стекала кровь, заливая лицо и глазницы, но он вовсе не замечал этой боли. В одной его руке был намертво зажат топор, в другой с недобрым рокотом замерла натянутая до предела цепь; шипастый шар лежал на земле, готовый взлететь в воздух при малейшем движении врага. Сама земля под его ногами, казалось, становилась тяжелее под гнётом его воли. Тут же, плечом к плечу с ними, замерли остальные. Канаэ казалась бледным призраком в ночи: её чёрные одежды были испачканы пылью и копотью, в нескольких местах ткань была рассечена, но она стояла ровно, не позволяя усталости взять верх. На её лице и руках виднелись свежие ссадины и тонкие нити запекшейся крови, однако взгляд, направленный на Мудзана, оставался кристально ясным и острым. Рядом с ней, мгновенно заняв низкую, стелющуюся стойку, застыл Обанай. Его извилистый фиолетовый клинок замер в безупречной позиции, несмотря на то, что верхняя часть лица Игуро представляла собой жуткое зрелище: веки и кожа вокруг глаз почернели, превратившись в безжизненную корку, а сам взгляд был потерян навсегда. Сквозь плотно сжатые зубы вырывалось лишь тяжёлое, свистящее дыхание. Он замер в абсолютной тьме, полностью полагаясь на ядовитое шипение и малейшие движения Кабурамару, застывшего на его плечах. Этой леденящей концентрации было достаточно — он видел врага чувствами, которые теперь были обострены до предела. Мудзан оскалился. Десятки глаз на его плечах и груди синхронно сузились, фокусируясь на четверке, а пасти на локтях изрыгнули струю горячего пара. Он не шевелился, но бетон под его ногами затрещал, расходясь глубокими щелями. Гию смотрел в упор, не моргая. Красный багрянец в его глазах застыл, превратившись в два раскаленных угля. Его лицо окаменело, а когти с хрустом впились в оплётку рукояти клинка. Он процедил сквозь зубы, едва разжимая челюсти:— Кибуцуджи... Томиока замер. Он опустил клинок, позволяя плечам и рукам обманчиво обмякнуть, словно в его теле не осталось ни одной кости. В этой пугающей, почти медитативной расслабленности не было ни капли защиты — только абсолютная, мертвая тишина, за которой скрывалась запредельная, наэлектризованная концентрация. — Это финал. Нам его не убить — только держать до солнца. Даже если кого-то из нас начнут жрать заживо... плевать. Держим строй до рассвета. — Наму Амида Буцу... — Гёмей перехватил топор, и по его щекам, смешиваясь с кровью, потекли новые слезы. — Мы станем стеной, которую он не перешагнет. — До конца, — Канаэ выставила перед собой розовый клинок, и в её холодном взгляде не осталось и тени сомнений. — Он не уйдет, — Обанай едва заметно довернул извилистую рукоять, и Кабурамару на его плечах издал сухое, ядовитое шипение. Игуро подался вперед, почти касаясь грудью земли. — Мы все здесь ради этого. Гию коротко кивнул. Он приоткрыл рот, обнажая клыки, и сделал резкий, утробный вдох. Воздух со свистом втянулся сквозь зубы, заставляя вены на висках вздуться от прилива кислорода. «Дыхание Воды. Тринадцатая ката: Ложное дно иссякшего омута».