Человечность на вкус - Вода и Цветок

Когда Канаэ открыла глаза во второй раз, комната была залита приглушенным янтарным светом ламп. Боль не ушла — она стала глубже, словно в каждую кость вкрутили по раскаленному болту, но туман в голове наконец рассеялся, уступая место пугающей ясности. Девушка выглядела бледной тенью прежней себя. Её кожа приобрела оттенок дорогого фарфора, а под глазами залегли глубокие тени. На ней было простое хлопковое юката, чистое и пахнущее лекарствами. Снаружи она казалась почти невредимой, если не считать тугих повязок на плече и шее, но каждое движение отдавалось внутри глухим эхом — Доума метил не в кожу, он разрушал её изнутри, замораживая ткани и разрывая сосуды. Тихий шорох шелка возвестил о приходе хозяйки дома. Тамаё подошла к футону, и в её глазах отразилась искренняя теплота. — Канаэ-сан, какое облегчение, — прошептала она, касаясь прохладными пальцами лба девушки. — Вы проспали еще две недели. Ваш организм боролся отчаянно; признаться, в первую ночь я не была уверена, что вы выживете. Тамаё поправила одеяло, её голос лился ровно и спокойно: — Ваши повреждения были критическими: внутренние кровотечения, обморожение легких почти на две трети... Обычный человек сгорел бы за часы. Но сейчас всё самое страшное позади. Органы восстанавливаются, и хотя вам потребуется ещё не меньше пары месяцев, чтобы снова взять в руки меч, вы будете жить. Ваша воля спасла вас. Тамаё замолчала, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы. Она видела вопрос, застывший в широко открытых глазах Канаэ, и не стала дожидаться, пока та найдет в себе силы его задать. Её лицо стало серьезным, почти торжественным. — А теперь о Томиоке-сане, — Тамаё отвела взгляд, словно всё еще пытаясь осмыслить произошедшее. — За все те столетия, что я изучаю нашу природу, я не видела ничего подобного. То, что случилось в храме... это поразительный, уникальный случай. Его организм практически полностью воспротивился воле Мудзана. Демоническая кровь не слилась с его собственной до конца — она словно заперта в клетке его человеческой воли. Она сделала паузу, подбирая слова.— Его Дыхание, его дух Столпа создали некий барьер. Он стал демоном физически, но его естество ведет бесконечную войну само с собой. Однако, Канаэ-сан, вы должны понять... Мы не решились снимать печати Юширо. Я прошу у вас прощения за эти меры и надеюсь на ваше понимание. Тамаё посмотрела Канаэ прямо в глаза, и в этом взгляде отразилась жесткая рациональность врача. — Томиока-сан сейчас нестабилен. Кровь Второй Высшей Луны — чудовищный концентрат яда и мощи. Если мы освободим его сейчас, когда рядом нет никого уровня Столпа, кто мог бы его сдержать... это обернется катастрофой. Не только для нас, но и для него самого. Если он совершит непоправимое в порыве безумия, он никогда себе этого не простит. Поэтому он останется под печатью, пока вы не окрепнете настолько, чтобы встретить его лицом к лицу. Канаэ слушала, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, которая была куда сильнее физической. Гию был там, внизу, в темноте, запертый в собственном кошмаре. Девушка бессильно откинулась на подушки. По щеке скатилась одинокая горячая слеза. Благодарность Тамаё была безграничной, но осознание реальности давило на грудь тяжелее, чем ледяные иглы Доумы. — Тамаё-сан, вы просто невероятная... — едва слышно прошептала она, прикрыв глаза. — Спасибо вам. За всё. На мгновение в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь ровным дыханием Тамаё. Но покой был обманчив. Стоило Канаэ осознать, что бой в храме остался позади, как мысли устремились в иную, не менее тревожную сторону. Три месяца. Три месяца тишины для Корпуса. «Почти четыре...» — ударило в висках. — «Шинобу... боги, она, наверное, места себе не находит. Она ведь знала, когда я должна вернуться. А Гию? Его ворон наверняка доложил, что Столп Воды исчез». Сердце забилось чаще, отозвавшись колючей болью в поврежденных легких. «Надо найти способ связаться с ней... с Оякатой-сама. Подать знак, что мы живы!» Она порывисто вдохнула, собираясь попросить бумагу, но тут же осеклась. Жесткая логика охотника взяла верх над чувствами. «Нет. Я не знаю, где сейчас Эн, и даже если он найдет меня — нельзя рисковать. Одно неверное слово, одна тень, проследившая за птицей, и убежище будет раскрыто. Я не могу предать тех, кто вытащил нас из лап смерти. Это погубит Тамаё и Юширо». Но за этой тревогой скрывался другой вопрос, от которого кровь стыла в жилах. Самый страшный, на который у неё не было ответа. — Тамаё-сан... — Канаэ открыла глаза, и в их глубине отразилось истинное отчаяние. — Что теперь будет с Гию? Как ему возвращаться в Корпус? Столп, ставший демоном... Шинадзугава, Узуй... они не станут слушать. Они казнят его раньше, чем он успеет открыть рот. Она сжала край одеяла побелевшими пальцами, глядя на свои исцарапанные руки. — И что ему самому делать, когда снимут печати? Как он посмотрит на себя? Человек, который так сильно ненавидел демонов за то, что они забрали его близких... теперь сам стал одним из них. Сможет ли он вообще простить себя? И смогу ли я когда-нибудь вернуть его к свету?Тамаё молчала, и её лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Она понимала: Канаэ озвучила приговор, который они обе подписали в тот момент, когда покинули храм. Гию Томиока перестал быть частью мира людей, но и среди монстров ему не было места. Он стал изгоем вдвойне. Тамаё мягко подложила под спину девушки еще одну подушку и поставила перед ней небольшую лакированную тарелку. Аромат горячего риса и овощей был тонким, но для истощенного организма он показался почти одурманивающим. Демоница бережно придержала Канаэ за плечи, помогая сесть поудобнее. — Вам необходимы силы, Канаэ-сан. Пожалуйста, поешьте, — голос Тамаё был тихим, лишенным ложной надежды. — Еда — это то, что сейчас удерживает вашу связь с жизнью. Наступила долгая пауза. Тамаё взвешивала каждое слово с суровой честностью врача, не имеющего права лгать. — Вы спрашиваете, что будет дальше... — женщина горько качнула головой. — Я буду предельно откровенна: я не знаю. За все столетия, что я наблюдаю за превращениями, я не видела ничего подобного. Случай Томиоки-сана уникален, но эта уникальность — его проклятие. Она опустила взгляд на свои руки, словно видя на них невидимые пятна старой крови. — Я верю, что у него получится сохранить рассудок. Его воля — это сталь, которая не поддалась даже яду Музана. Я не знаю правил вашего Корпуса. Но исходя из того, что мне известно об охотниках... я не надеюсь, что его примут. Для них он теперь — цель, а не товарищ. И это правда, которую нам придется принять. Тамаё на мгновение коснулась руки Канаэ — её пальцы были холодными, но жест — бесконечно сочувственным. — Сейчас у нас нет ответов. Единственный разумный путь: сначала восстановить ваше здоровье. Вы должны твердо стоять на ногах. Затем, когда наступит время, мы снимем печати с Томиоки-сана. И только тогда, по его способности контролировать жажду и узнавать близких, мы решим, как поступить. Она едва заметно улыбнулась, стараясь приободрить девушку. — Сначала выживите, Канаэ-сан. Остальное решим в сумерках, когда он откроет глаза. Канаэ ела медленно, через силу проглатывая каждый кусочек, который казался ей безвкусным. Она старалась улыбаться в ответ на заботу Тамаё, но глаза предательски наполнились слезами — они капали прямо в чашку с рисом. — Но ведь он защищал меня... — прошептала девушка, и её голос дрогнул. — До самого конца пытался уничтожить то чудовище. Бился храбро, долго... даже против Второй Высшей Луны. А когда демон отступил, Гию... он ведь даже не посмотрел на меня как на добычу. Я лежала перед ним, истекала кровью, Тамаё-сан! Любой другой на его месте сорвался бы мгновенно, но он... он поднял меч против самого себя. Канаэ сжала палочки с такой силой, что дерево в её пальцах жалобно хрустнуло. — Правила Корпуса суровы, я знаю это лучше многих. Но если они увидят его волю... если Ояката-сама поймет... — Она резко замолчала, поймав на себе тяжелый, бесконечно печальный взгляд. Тамаё тяжело вздохнула. В её глазах отразилась мудрость столетий, прожитых в тени, и горечь тысяч несбывшихся надежд. Она осторожно забрала пустую тарелку из рук Канаэ. — Канаэ-сан... демон, с которым вы столкнулись, столь же силен, сколько безумен. Против Второй Высшей Луны за всю историю еще ни один охотник не выжил. Он совершенствовал искусство убивать веками. И тот факт, что Томиока-сан не просто сражался с ним, но и уцелел после принятия его крови... — Напугает, а не воодушевит моих товарищей, — закончила Канаэ за неё. Её голос стал бесцветным. Она наконец произнесла вслух то, что понимала с самого начала. В мире истребителей сила, подобная той, что теперь текла в венах Гию, была синонимом проклятия. Для Столпов он перестал быть соратником в тот миг, когда его зрачки стали вертикальными. Теперь он был аномалией. Угрозой, которую нужно устранить, прежде чем она наберет полную мощь. — Они увидят в нем не жертву, — тихо добавила Канаэ, глядя в пустоту перед собой. — Они увидят в нем рождение новой Высшей Луны. И это... это самое страшное. Мысли о Корпусе потянули за собой иные образы. Поместье Бабочек. Прошло столько времени... Канаэ представила Шинобу. Сердце защемило от вины за это долгое, вынужденное отсутствие. «Шинобу... она справится», — Канаэ до боли сжала край одеяла, пытаясь убедить в этом саму себя. — «Я учила её быть стойкой. Она теперь за главную. Она позаботится о Канао, проследит за девочками... Она должна понять, что если я не вернулась, значит, на то была воля судьбы». Канаэ закрыла глаза, вызывая в памяти лицо сестры. Шинобу всегда была резкой, импульсивной, но её преданность семье была абсолютной. «Она не позволит поместью прийти в запустение. Она сильная», — пульсировало в голове, словно молитва. — «Шинобу не даст Канао снова спрятаться в пустоте, она найдет способ достучаться до неё. Я должна верить, что мои наставления не прошли даром. Моя сестра не сломается. Она удержит наш дом на своих плечах, пока я... пока я ищу способ вернуться».

***

Внизу, за тяжелыми дверями, окутанными печатями, времени не существовало. Там была лишь вязкая багровая темнота, пахнущая железом и старым снегом. Гию не чувствовал своего взрослого тела. В этом безмолвном пространстве он снова был маленьким — тем самым мальчишкой, который когда-то прятался в шкафу, слушая, как за тонкой перегородкой демон разрывает на части его сестру. Его ладони были крошечными и липкими, а зубы стучали от невыносимого, потустороннего холода, который теперь шел из самого сердца. Он брел по бесконечному коридору, стены которого пульсировали, словно вены, и сочились чем-то черным. Каждый шаг затягивал его в кровавый ил, пытающийся поглотить. «Как жалко...» — пророкотал в пространстве голос, источающий такое ледяное высокомерие, что сам воздух вокруг мальчика превратился в колючую изморозь. Он не спрашивал — он утверждал, вбивая слова прямо в подкорку, словно раскаленные гвозди: «Ты так отчаянно цепляешься за свою слабость. Смирись. Ты больше не принадлежишь себе. Ты — лишь сосуд для моей воли, и твоя человеческая мораль теперь не стоит даже праха у моих ног». Гию зажал уши руками, пытаясь заглушить этот тон, пропитанный божественным превосходством. Его сознание превратилось в поле битвы. Человеческая воля, та самая «сталь», сжималась до размеров крохотной искры, пока вокруг нее бушевал океан чужой, хищной ярости. Он чувствовал, как новые установки, словно паразиты, вгрызаются в его воспоминания, отравляя их жаждой крови. Впереди вспыхнул свет. Чистый, зимний, пахнущий лесом и домом. Гию бросился туда, спотыкаясь и захлебываясь рыданиями. — Сестра... Сабито... — выдохнул он. Цутако стояла чуть впереди, поправляя кимоно, а рядом застыл Сабито. Его маска была сдвинута набок, открывая знакомый шрам. Гию рванулся к ним, ища спасения, желая попросить прощения за то, кем он стал. Но стоило ему подойти, как мир содрогнулся. Сабито повернул голову. Его глаза вдруг затянулись мутной вертикальной щелью. Лицо Цутако начало плавиться, как воск. Кожа на их лицах натянулась, обнажая острые клыки. Они не заговорили. Они начали смеяться — и это был скрежет льда о металл. Их лица исказились в жутких, неестественно широких, насмешливых улыбках, которые почти рассекали головы надвое. В этих оскалах не было любви — только бесконечное презрение к существу, которое посмело выжить ценой своей души. Гию попятился, спотыкаясь о собственные ноги, которые теперь казались ему чужими, тяжелыми, словно налитыми свинцом. Он хотел закричать, что это была ошибка, что он не хотел этой силы, но из горла вырывался лишь сиплый хрип.— Сабито... сестра... — его голос, голос маленького мальчика, сорвался. — Пожалуйста... — Ты не один из нас, — голос Сабито больше не напоминал тот, что Гию хранил в памяти. Теперь это был рокот обвала, холодный и безжалостный. — Посмотри на меня, Гию. Я убил всех демонов на той горе. Всех до единого. А ты? Ты не убил ни одного. Ты даже не стоял на ногах. Ты просто позволил мне умереть за тебя. Сабито склонил голову набок, и его насмешливая улыбка дернулась, обнажая клыки. — Я должен был стать Столпом Воды. Это было моим правом, моей судьбой. А ты... ты просто занял моё место, нацепил на себя мои вещи и назвал это честью. Тебе не стыдно носить моё хаори, будучи этим? Гию хотел закрыть лицо руками, но они не слушались. Он задыхался под гнетом этой правды, которую сам себе нашептывал годами, но теперь она обрела голос и плоть. — Гию... — голос Цутако был тихим, как шелест сухой листвы, но в нем сквозила такая бездонная обида, что у мальчика перехватило дыхание. — Посмотри на меня. В тот день я должна была выйти замуж. У меня должна была быть семья, дом, простая и счастливая жизнь... А вместо этого я получила только темноту и зубы в своей шее. Она подошла ближе, и запах гнили от её тающего лица стал невыносимым.— Ты просто сидел. Ты забился в угол и смотрел, как меня пожирают заживо. Смотрел, как ломаются мои кости. И теперь, спустя столько лет, ты пришел к этому? Ты стал тем самым, что пировало на моем теле? — Нет... нет, это не так! — вырвался у Гию надрывный крик, но он потонул в их совместном, оглушительном смехе. Сабито схватил его за воротник кимоно, рывком приблизив к своему искаженному лицу. — Ты всегда был жалким, Гию. Трусом родился, трусом и подохнешь. Но раз уж в тебе хватило мерзости выпить эту кровь, — он ткнул пальцем в сторону пульсирующей темноты, — то имей хотя бы крупицу достоинства. Не скули. Прими то, чем ты стал. Подчинись этой силе, раз не смог защитить свою человечность. Стань псом своего нового хозяина, это единственное, на что ты годен. Голоса Сабито и Цутако слились в единый издевательский гул, который, казалось, вот-вот раздавит черепную коробку мальчика. Тьма вокруг него стала почти осязаемой, она забивалась в рот, мешая дышать, нашептывая о неизбежности падения. «Жалкий... предатель... подчинись...» Гию зажмурился, чувствуя, как его истинное «Я» тонет в этом вязком болоте. Но где-то там, на самой границе угасающего сознания, вспыхнул крошечный янтарный блик — свет почти забытого тепла. — Тишина не должна быть вашим убежищем от боли... — пронеслось в его голове. Этот голос лился спокойным, мягким потоком, прорезая высокомерный рокот Музана и ядовитые обвинения призраков. «Слышите?» — эхом отозвалось в темноте. Гию перестал бороться. Он перестал пытаться закрыться руками от монстров, в которых превратились его близкие. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего — он сделал вдох. Глубокий, медленный, осознанный. — Одиннадцатая ката... — сорвалось с его губ в реальности подвала, в то время как в его сознании мир начал меняться. — Штиль. Это не было ударом меча. Это было состояние. Багровая темнота столкнулась с невидимой преградой. Гию представил, как зеркальная гладь воды накрывает пульсирующий коридор, поглощая и гася любые звуки. «Отсечь всё лишнее», — приказал он самому себе. Лицо Сабито исказилось в беззвучном крике, но Гию больше не слушал. Он методично, дюйм за дюймом, вытеснял из головы навязанные образы. Высокомерный голос в подсознании дрогнул, встретив сопротивление, которого не должно было быть у новообращенного демона. На несколько секунд воцарилась абсолютная, звенящая пустота. Боль не ушла, но она перестала определять его существование. В этой созданной им тишине он больше не был монстром или героем — он был просто точкой покоя. Но тишина была хрупкой. Голоса призраков снова начали пробиваться сквозь зеркальную гладь Штиля, как трещины на тонком льду. Он смотрел в ту точку внутри себя, где еще теплилось эхо чужого милосердия. Образ Канаэ около озера стал единственной неискаженной деталью в этом ментальном аду. Пока мальчик внутри него судорожными пальцами цеплялся за это воспоминание, как за край обрыва, оскалы Сабито и Цутако начали бледнеть, превращаясь в бесформенный серый туман.

***

Два месяца в убежище Тамаё тянулись бесконечной чередой серых рассветов, которые Канаэ угадывала лишь по едва заметному изменению плотности теней, и тяжелого запаха настоев. Для Столпа, привыкшего к вечному движению, такое бездействие казалось изощрённой пыткой. Однако с каждым днем туман в голове рассеивался, а в теле, вопреки мрачным прогнозам, копилась новая, упрямая сила. К концу второй недели Канаэ начала вставать. Сначала она просто часами сидела в углу общей комнаты, наблюдая, как дрожит пламя свечи или как Юширо методично перебирает свитки. Спустя месяц — решилась выходить в коридор, осторожно опираясь на холодные стены. Поврежденные легкие всё ещё отзывались резким жжением при глубоком вдохе, напоминая о битве в павильоне, но её Дыхание Цветка постепенно возвращало тканям жизнь. Её будни были лишены привычных формальностей Корпуса. С Тамаё их объединила медицина. Канаэ часами наблюдала, как демоница смешивает реактивы в глубине лаборатории, где свет ламп никогда не гас. Они почти не говорили о войне — лишь о структуре клеток, скорости регенерации и о том, как горный аконит взаимодействует с измененной кровью. Тамаё видела в гостье не просто пациента, а коллегу, чья проницательность помогала по-новому взглянуть на многовековые наработки. В такие минуты Канаэ почти забывала, что перед ней демон, а она сама — охотник. С Юширо всё было сложнее. Юноша продолжал ворчать, считая присутствие двух Столпов величайшей угрозой для спокойствия Тамаё и себя. — Опять ты встала? — шипел он, когда Канаэ пыталась помочь ему с сортировкой трав в лаборатории. — Сядь на место, пока не развалилась! Если с тобой что-то случится, Тамаё-сама расстроится, а я этого не потерплю. Ты даже не представляешь, сколько редких составов на тебя извели! Канаэ лишь мягко улыбалась в ответ, не вступая в споры. Она видела то, что Юширо так тщательно пытался скрыть за колючими словами: его руки, когда он менял ей повязки или проверял пульс, действовали с безупречной, почти хирургической точностью. Он фиксировал малейшие изменения в её дыхании и безошибочно подбирал дозировку антидотов, не позволяя себе ни единой ошибки. Его забота была сухой, техничной и лишенной тепла, но в ней была высшая степень ответственности.С того момента Канаэ перестала воспринимать его шипение всерьез. Она поняла: Юширо может сколько угодно называть её обузой, но пока Тамаё считает её спасение важным, он будет бороться за её жизнь так же яростно, как за свою собственную. Однако настоящая жизнь Канаэ начиналась ночью. Когда в доме гасли лампы и Юширо уходил в патруль вокруг убежища, она, едва слышно ступая босыми ногами по прохладному дереву, спускалась в самый конец коридора. Там, за тяжелой дубовой дверью, запечатанной листами офуды, царила абсолютная тишина. Канаэ садилась на пол, прислонившись спиной к холодному дереву, и закрывала глаза. Она не пыталась открыть замок — знала, что еще слишком слаба, чтобы сдержать то, что скрывалось внутри. Девушка просто сидела и дышала в унисон с тем, кто находился по ту сторону. Иногда ей казалось, что она слышит тяжелый, прерывистый вздох или лязг цепей. Иногда — низкое, вибрирующее рычание, в котором не было злобы, а только бесконечная, тупая боль. В эти моменты она начинала негромко рассказывать: о том, как цветет глициния в это время года, о том, какую глупость снова сморозил Юширо, или о том, что Шинобу наверняка уже перевернула вверх дном все отчеты в штабе, пытаясь их найти. — Гию... — шептала она, касаясь лбом двери. — Я здесь. Я никуда не уйду. Пожалуйста, не дай этой крови забрать тебя. Она не знала, слышит ли он её сквозь демонический бред и барьер печати. Но когда Канаэ замолчала, ей показалось, что по ту сторону двери на мгновение изменился сам ритм тишины. Словно тяжелое, рваное дыхание монстра на долю секунды стало ровным и чистым — таким же, каким оно было у Столпа Воды в моменты их редкого покоя. Этого короткого выдоха ей было достаточно, чтобы понять: он всё ещё там. Но к исходу второго месяца рычание за дверью внезапно сменилось коротким, почти человеческим стоном, от которого у неё защемило в груди.

***

Внутренний двор поместья Убуяшики был залит холодным лунным светом. Традиционное собрание Столпов на этот раз ощущалось иначе — в воздухе висело тяжелое, липкое напряжение. Ояката-сама, поддерживаемый дочерьми, стоял на веранде. Его лицо, тронутое печатью проклятия, выражало глубокое признание, а в голосе, обращенном к двоим молодым людям, преклонившим колени на гравии, звучала искренняя теплота. — Кёджуро Ренгоку... Обанай Игуро... Сегодня я приветствую вас не просто как мастеров, но как моих сыновей в рядах Столпов. Он сделал паузу, и незрячий взгляд, казалось, пронзил ночную тьму, ища тех, кого здесь больше не было. — По законам нашего Корпуса вы еще не до конца прошли путь испытаний. Но время — это роскошь, которой у нас больше нет. В ваших сердцах я разглядел пламя и сталь, способные защитить этот мир. Вы нужны нам сейчас, Столп Пламени и Столп Змеи. Кёджуро, чей взгляд горел ярче храмовых факелов, склонился в глубоком поклоне. Его золотистые волосы коснулись камней. — Ояката-сама! Для меня великая честь занять место отца и защищать слабых до последнего вздоха! Моё пламя не угаснет! Рядом с Ренгоку, обвитый белоснежной змеей, Обанай Игуро застыл в безмолвном, сосредоточенном поклоне. Его разноцветные глаза холодно блестели из-под бинтов. — Мой клинок принадлежит вам, — отчеканил он. — Я истреблю каждого демона, вставшего на пути Корпуса. Клянусь. Ветераны, стоявшие поодаль, хранили молчание. Гёмей, возвышаясь над всеми, тихо перебирал четки; по его щекам катились слезы. Он видел в новобранцах надежду, но его сердце скорбело по тем двоим, чьи места они фактически заняли. Узуй прищурился, оценивая «блеск» новичков. Он понимал: им придется взрослеть в три раза быстрее, чем остальным. Тишину нарушил резкий, сухой смешок Санеми Шинадзугавы. Столп Ветра сделал шаг вперед. Его аура, полная необузданной агрессии, буквально ударила по новобранцам. — Ну надо же, — прорычал он, оскалившись. — Ояката-сама добр к вам, щенки. Но статус Столпа не выдается за красивые глаза или фамилию. Чтобы стоять здесь, нужно не кланяться, а жрать землю и выплевывать демонические кишки. Продержитесь хоть неделю, или я сам вышвырну вас за ворота. Санеми ждал, что новички стушуются, но Игуро даже не повернул головы. Его голос, тихий и шипящий, разрезал воздух: — Твоя агрессия, Шинадзугава, пахнет отчаянием. Ты лаешь, потому что боишься, что твоего «ветра» не хватит, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после... — он на мгновение запнулся, — ...после тех, кого мы потеряли. Занимайся своим делом. Я вижу твою неуверенность насквозь. Санеми замер, его глаза расширились от ярости, но в глубине этого гнева промелькнуло странное, колючее уважение. Этот малявка в бинтах не просто огрызнулся — он ударил в самую суть.Ояката-сама мягко кивнул, пресекая возможную стычку: — Теперь вас пятеро. Но мир всё еще хрупок. Помните: вы — щит человечества. И этот щит должен быть един.

***

Тамаё сидела напротив Канаэ. Свет лампы мягко очерчивал её безупречный, застывший в вечности профиль. Она закончила осмотр, и её прохладные пальцы в последний раз коснулись запястья девушки, проверяя ритм пульса. — Вы восстанавливаетесь, Канаэ-сан. Медленнее, чем мне хотелось бы, но ваши легкие... они больше не хрипят, как разбитые меха. Моя медицина сделала свою часть работы, теперь очередь за вашей волей. Тамаё дотянулась до длинного свертка, обернутого в грубое темное сукно, который до этого лежал в тени. Она развернула его медленно, почти торжественно, и сердце Канаэ пропустило удар. На ткани лежали два клинка. Но это не было оружие Столпов — перед ней были искалеченные останки их прежней жизни. Меч Гию покрывали глубокие зазубрины, словно его грызли стальные зубы. Синяя сталь ничирина в нескольких местах пошла пятнами неестественного багрового налета — кровь Высшей Луны, въевшаяся в металл, отказывалась стираться. Цуба треснула, а оплетка рукояти, которую Гию так часто сжимал до белизны в костяшках, свисала грязными лохмотьями. Но взгляд Канаэ намертво прикипел к собственному мечу. Точнее, к тому, что от него осталось. Обломок стали длиной в ладонь сиротливо лежал рядом с эфесом. Гладкий металл, который раньше напоминал лепесток сакуры, теперь выглядел как надгробный памятник её собственной силе. — Они... они мертвы, — прошептала Канаэ, касаясь холодного обломка дрожащими пальцами. — Сталь помнит боль так же, как и люди, — тихо отозвалась Тамаё. — У нас нет кузнеца, способного перековать ничирин. Сейчас это просто груда металла. И пока вы не вернете себе форму, а Томиока-сан — рассудок, это оружие будет лишь тянуть вас в прошлое. Тамаё отложила сверток и протянула Канаэ боккэн — тренировочный меч из тяжелого белого дуба. Он был простым, лишенным блеска и изящества, но в нем чувствовалась упрямая надежда. — Начните с этого. Ваши мышцы забыли вес меча, а легкие еще боятся глубокого вдоха. Каждый взмах будет приносить боль, но эта боль — признак того, что вы всё еще живы. Попробуйте встать. Канаэ приняла дерево. Оно показалось ей невыносимо легким и «немым» по сравнению с клинком, который когда-то пел в её руках. Она поднялась, пошатываясь, и сделала первый, пробный замах. В груди мгновенно вспыхнул знакомый пожар. Воздух с трудом прошел сквозь восстановленные ткани, и Канаэ закашлялась, опираясь на боккэн, как на костыль. Из тени за дверью донесся отчетливый, пренебрежительный вздох Юширо: — Только посмотрите на неё. Великий Столп машет палкой и едва не падает. Тамаё-сама, может, стоит дать ей веник? Толку будет больше. Канаэ не ответила. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, на которой больше не было крови — только мертвенная бледность. Девушка посмотрела в сторону коридора, где за поворотом скрывалась дверь в подвал, и снова подняла деревянный меч. Она должна стать сильной. Ради того, кто там, внизу, в темноте, сейчас учится не дышать, чтобы не убить её. Тамаё на мгновение задержала взгляд на тонкой шее Канаэ. Там, где воротник юката приоткрывал кожу, виднелись лишь бледные следы недавних битв, но память демоницы хранила иную картину. — Канаэ-сан... когда мы принесли вас сюда, я видела на ваших телах узоры. На вашей шее было что-то похожее на цветок, а на щеке Томиоки-сана пульсировал рисунок напоминающий волны. Я видела подобное на охотниках сотни лет назад, в эпоху Сэнгоку. Тогда их называли «мечеными». Канаэ замерла, непроизвольно коснувшись пальцами кожи над ключицей. Воспоминания о битве были рваными, как обгоревшее полотно, но сквозь пепел пробилось одно четкое ощущение. — Да... — прошептала она, и её взгляд затуманился. — В какой-то момент, когда легкие уже разрывались, а демон смеялся... мир вдруг стал другим. Тяжесть исчезла. Меч стал продолжением руки. Мы с Гию словно начали дышать в один такт. Это было как второе дыхание, но в тысячу раз мощнее. Тамаё задумчиво кивнула, помешивая раствор в ступке. — Я предполагаю, что это — источник вашей силы. Древний резонанс, позволяющий человеку сравняться с Высшей Луной. В свитках той эпохи говорилось, что Метка — дар богов для защиты человечества. Канаэ облегченно выдохнула. Если эта сила помогла им выжить однажды, значит, она поможет Гию удержать монстра внутри и сейчас. Но в тишине комнаты, скрытой от их глаз, затаилась правда, которую не знала даже мудрая демоница. Ни Тамаё, ни Канаэ не подозревали, что Метка — это не дар, а беспощадный заем у самой смерти. Тело, работающее на таких оборотах, сгорает изнутри. Каждый, кто пробуждал узор в ту эпоху, падал замертво, едва достигнув двадцатипятилетия. Они радовались своей новой силе, не зная, что часы жизни уже начали обратный отсчет, и песок в них сыпался вдвое быстрее. — Это хорошо, — тихо произнесла Канаэ, крепче сжимая боккэн. — Значит, у нас есть шанс. Тамаё улыбнулась, не подозревая, что это «хорошо» — лишь начало конца. Этот месяц стал для Канаэ временем возвращения из небытия. Тренировки во внутреннем дворике, скрытом чарами невидимости, напоминали танец раненой птицы, которая упрямо пытается взлететь. Сначала её хватало лишь на тридцать минут. После каждой серии простых вертикальных ударов боккэном Канаэ оседала на траву, заходясь в сухом, лающем кашле. Воздух в легких всё еще казался колючим и чужим. Но день за днем хрип сменялся ровным, глубоким ритмом. Она начала связывать каты одну за другой: вторая перетекала в четвертую, пятая — в шестую. Глухой стук дерева о дерево разносился среди бамбука, и хотя грудь всё еще жгло огнем при каждом «полном дыхании», её движения обретали прежнюю, смертоносную грацию. Юширо наблюдал за этим с неизменным скепсисом, пока в одно утро его терпение не лопнуло. — Хватит махать этой палкой в пустоту, смотреть тошно! — он вышел на середину площадки, поигрывая тренировочным шестом. В другой руке он зажал пару бумажных печатей. — Ты двигаешься как сонная улитка. Если хочешь восстановить реакцию, тебе нужен живой противник. Но куда тебе... ты же на ногах еле стоишь, Столп-недоучка. Я не собираюсь давать тебе поблажек. Если не сможешь уследить за моими офудами, я лично уговорю Тамаё-сама, что тебя нельзя подпускать к подвалу и на милю. Ну же, покажи хоть что-то, кроме кашля! Канаэ остановилась, вытирая пот со лба. В её глазах на миг блеснула сталь, знакомая каждому демону, видевшему её в бою. — Ты уверен, Юширо-кун? — она перехватила боккэн поудобнее. — Я не привыкла сдерживаться на тренировках, особенно сейчас, когда у нас так мало времени. Юширо лишь фыркнул, принимая вызывающую стойку. — Не смеши меня. Я прожил достаточно, чтобы не бояться девки с дере... Он не успел договорить. Канаэ не просто шагнула вперед — она исчезла. Юширо увидел лишь размытый контур и ощутил поток воздуха, пахнущий горными цветами. В следующую секунду короткий удар дубового меча пришелся ему точно в солнечное сплетение. Юширо отлетел назад, с грохотом впечатавшись в каменную стену. Пыль посыпалась с крыши, а демон сполз на землю, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь осознать произошедшее. Канаэ медленно опустила боккэн и виновато склонила голову набок. — Извини, Юширо-кун. Но я ведь… предупреждала. Месяц тренировок выжег из Канаэ остатки слабости. Теперь, когда она стояла на пороге лаборатории, от неё снова исходила аура спокойной угрозы, заставлявшая демонов цепенеть. Взгляд стал острее, а движения — бесшумными, как полет совы. — Вы готовы, — тихо констатировала Тамаё, передавая ей сверток с изувеченными клинками. — Но помните: без ничирина вы — цель. Юширо нашел след. Деревня кузнецов в сорока милях к северу. Это очень охраняемое место, Канаэ-сан. Если вас узнают… — Не узнают, — отрезала Канаэ, закрепляя сверток за спиной. — Я иду за их будущим. И за своим. Путь занял меньше ночи. Канаэ скользила сквозь лесную чащу, почти не касаясь земли. Несколько раз над кронами деревьев проносились тени воронов-связных. Каждый раз девушка замирала, сливаясь с листвой и задерживая дыхание. Она видела их зоркие глаза, слышала хлопанье крыльев, но оставалась призраком в собственном бывшем мире. Деревня встретила её запахом раскаленного горна и стуком молотов. Канаэ проскользнула мимо патрулей, используя тени домов и крыши, пока не оказалась перед домом главы. Она не постучала. Дверь мягко скользнула в сторону, и Канаэ вошла внутрь прежде, чем охрана успела что-то заподозрить. Глава деревни, маленький старик в маске Хёттоко, вздрогнул, когда из полумрака выступил знакомый силуэт. — Прошу прощения за внезапный визит и отсутствие вежливости, — она положила обломки на стол. — Но у меня нет времени на объяснения. Эти клинки должны быть восстановлены немедленно. Считайте это приказом Столпа Цветка, который не терпит возражений. — Кочо-сан?.. — его голос дрогнул. — Но... мы ведь уже заложили пустой камень в вашу память. Вас похоронили пять месяцев назад. — Как видите, слухи о моей смерти были преждевременными, — в её голосе не было тепла, только холодная решимость. — Мне нужно, чтобы эти клинки были перекованы. Сейчас. И об этом не должен знать ни один живой человек за пределами этой комнаты. Даже Ояката-сама. Старик Текчин медленно провел сухими пальцами по зазубринам меча Гию. Его маска Хёттоко замерла, но Канаэ чувствовала, как под ней шевелятся желваки. — Эти клинки... они не просто сломаны, Кочо-сан. Они пропитаны ядом, который я не узнаю. А сталь Столпа Воды... она словно стонет под моими руками. Что вы с ними сделали? — Времени на объяснения нет, Текчин-сан, — отрезала Канаэ, и воздух в комнате словно сгустился. — Этот разговор останется здесь. Между нами. Сейчас решается вопрос выживания не только Корпуса, но и всего человечества. Старик поднял голову. Он долго всматривался в её глаза — в них больше не было девичьей безмятежности, только ледяная решимость. Он видел перед собой Столпа, который переступил через порог смерти и вернулся обратно. Но сомнение всё еще читалось в его опущенных плечах. Канаэ сделала шаг вперед, и её аура невидимым прессом придавила старика к циновкам. — Вы кузнец. Ваше дело — ковать оружие, которое защищает. Моё — держать его. Посмотрите на меня. Я всё еще та самая Канаэ Кочо, которую вы знали? Текчин вздохнул, и этот звук был похож на шелест старой бумаги. — Скажите мне правду, Кочо-сан. Вы можете пообещать... поклясться на своей чести, что эти клинки никогда, ни при каких обстоятельствах, не будут направлены в сторону Корпуса? В сторону ваших братьев и сестер? Канаэ не отвела взгляда. Её голос был твердым, как сама сталь: — Клянусь. Текчин молчал еще несколько секунд, а затем горько усмехнулся под маской. — Молитесь, чтобы ваша тайна не обожгла мне руки, Столп Цветка. Он резко поднялся и вышел на террасу. Его голос, привыкший перекрикивать гул горнов, разнесся по внутреннему двору: — Лучших мастеров — в горн номер семь! Немедленно! Собрать самых доверенных. Закрыть все двери, зашторить окна! Ни одна искра от этой стали не должна быть видна посторонним. Сегодня мы работаем в тени. Прошли сутки, которые для Канаэ тянулись дольше, чем месяцы в коме. Она не смыкала глаз, скрытая в сумраке чердака над кузницей, слушая, как внизу неистово бьют молоты и шипит раскаленное масло. На рассвете Текчин вошел к ней, пошатываясь от усталости. Маска Хёттоко съехала набок, обнажая изможденное лицо, залитое потом. В руках он бережно держал сверток из тяжелой черной ткани, от которой всё еще исходил жар. — Пять кузнецов потеряли сознание, Кочо-сан... — хрипло выдохнул он, опускаясь на колени. — Мы работали на пределе. Вложили в эту закалку всё, что знали, но сталь... она словно сопротивлялась. Он протянул ей сверток. Канаэ почувствовала, как обжигающее тепло металла пробивается сквозь слои ткани, отдаваясь пульсацией в её ладонях. — Спрошу еще раз, — старик поднял на неё тяжелый взгляд. — Какая скверна коснулась клинка Столпа Воды? Металл был практически уничтожен, Кочо-сан. Нам пришлось полностью пересобирать структуру стали, чтобы она не рассыпалась в руках при первом же ударе. Это была тончайшая работа. Текчин горько усмехнулся под маской, глядя на сверток. — Но сталь потеряла цвет. Из-за такой глубокой переплавки и восстановления клинок Столпа Воды больше не синий. Теперь он просто серый, как обычный металл. Канаэ приняла сверток и медленно поклонилась. — Я благодарна вам больше, чем могут выразить слова, Текчин-сан. Вы совершили невозможное. Она развернула ткань. Пальцы привычно легли на рукояти. Канаэ поочередно вынула клинки, проверяя баланс короткими, профессиональными движениями кистей. Несмотря на ремонт, оба меча лежали в руках идеально — вес, длина и центр тяжести были именно такими, какими их помнило тело. — Какого бы цвета ни была сталь, Текчин-сан, — она вложила мечи обратно в ножны, — владелец клинка — всё тот же Столп Воды. И этот меч никогда не прольет кровь невинного. Она бесшумно выскользнула в окно, растворяясь в предрассветных сумерках. Обратный путь был еще быстрее. Она несла за спиной два раскаленных сердца — розовое и серое.