Пока ты здесь

Квентин Дорак обладал редким для человека его возраста, комплекции и здоровья талантом заполнять собой всё пространство. Он не просто входил и садился на кресло, чтобы поговорить. О, нет, это было бы слишком просто! Дорак захватывал комнату целиком. Своим тяжёлым дорогим парфюмом, который не получится вытравить, наверное, еще минимум пару суток, своей привычкой как бы случайно трогать шкафы и полки, проходя мимо, своим прямым, уверенным взглядом… Как будто он был здесь главным. — Ты ведешь себя как ребенок, Рокэ. Голос Квентина был до того по отечески снисходительным, что отчаянное желание швырнуть в него бокалом усилилось втрое. Не был он для него отцом. Как бы не строил из себя самого заботливого и ответственного, сколько раз бы не приходил в больницу и не приносил тайком от строгих врачей шадди. Не был – и всё. — Заперся в своей коробке и ждешь, когда мир о тебе забудет. Но так не будет. Разве ты не понимаешь, что у есть обязательства? Конечно, раньше тебе было позволено веселиться, но ведь прошло столько лет! И теперь ты в таком положении… Пора уже забросить игры и понять, что ты нужен компании. — Игры? Рокэ вскинул бровь. Ему казалось, что эту стадию они прошли много лет назад: ещё когда он впервые объявил, чем собирается заниматься, и показал Квентину новенький автомобиль. Крики, обвинения в ребячливости, попытки воззвать к отсутствующей совести… Сколько лет назад это было? Двадцать? Больше? Неужели теперь, когда он оказался в коляске, Квентин решил, что сможет на него надавить? Что он стал мягче и податливее? Тогда его ждет большое разочарование. — Я просто пытаюсь сказать, что твоё место – там. Тебе нужно принимать серьёзные, большие решения. Это в твоей крови! Рокэ хмыкнул. Алваро Алва так вовсе не считал. Казалось, среди всех своих детей на младшенького он всегда ставил меньше всего. Наверное, сразу чувствовал, какой взбалмошный тип из него вырастет. Интересно, можно ли ещё в колыбели определить по лицу, что из ребенка не выйдет ничего путного? Так или иначе, Рокэ никогда не страдал о том, что ему не нашлось места в директорском кресле. О многом другом, – да, но никогда об этом. — Компания живёт без меня уже много лет и, похоже, отлично справляется. У вас есть Карлос. Идеальный управленец, разве нет? Серьёзный, носит строгие костюмы и умеет говорить об инвестициях, не переходя на крик. Зачем вам еще один Алва? Тем более тот, который даже не может самостоятельно подняться по лестнице? Получилось, пожалуй, слишком горько. И это ведь было не впервые! В разговорах с тем же Окделлом он в последнее время стал совсем не сдержан. «Совсем расклелился» – поставил себе неутешительный диагноз Рокэ. Так недолго растерять остатки репутации… — Карлос и вправду хорош, с этим нельзя спорить. Но ты… — Дорак подался вперед, и в его хищных глазах блеснуло что-то подозрительно напоминающее искреннюю заботу, — Ты всегда был пламенем этой семьи. Компании нужен твой острый ум, твоя готовность рисковать. Ты не можешь просто гнить здесь вечность! Вообще-то, именно это он и собирался делать. Гнить, доживать своё, существовать… Какое слово ни подбери, всё было бы правильно. Рокэ сделал глоток Крови. Разговоры с Квентином отвратительно на него влияли, обостряя склонность к неуместной меланхолии. — Признайте, — он постарался добавить в голос чуть больше злости, чтобы звучать не так апатично, как ощущал себя на самом деле, — Вы ведь просто хотите посадить меня в совет директоров как экзотическую птицу с подрезанными крыльями? «Смотрите, наш чемпион теперь перекладывает бумажки, разве это не вдохновляет?» Или это доказательство того, какую власть надо мной вы имеете? «Ни у кого не вышло уговорить этого упрямца вернуться, но я такой особенный, что справился» Так вы об этом думаете? Или… — Я хочу, чтобы ты жил, — отрезал Дорак, — Может, это тебе и не очевидно, но я всегда желал тебе только добра. И даже если сделал что-то не так… Он не закончил, конечно, но и самих этих слов было вполне достаточно. Никогда раньше Квентин не признавал даже теоретическую возможность, что ошибался. Ни в одной мелочи! Рокэ закрыл лицо руками. — Знаю. На несколько мгновений повисла неуютная тишина. — Твои братья места себе не находят. Карлос готов выслать личный самолет хоть завтра. Почему ты всё время ведёшь себя, как законченный эгоист? Рокэ почувствовал, как внутри шевельнулась знакомая тошнота. В самом деле, почему? Он любил свою семью. Любил родину. Любил отмечать день рождения у моря, в кругу родни. Любил когда ему звонили, чтобы поздравить с очередной победой, и сам звонил частенько. Любил, когда в дом приезжали многочисленные племянники. Любил. Но от мысли, что теперь все эти люди будут смотреть на него с жалостью, как на неудачника, который, выбрав свой, особый путь, в итоге просто облажался, всё внутри сжималось. За эти годы Рокэ слишком привык быть победителем. Смелым, сильным, рискованным. Неуязвимым. Хуже всего, что он и сам в это почти поверил. — В Кэналлоа у меня будет золотая клетка, Квентин. Чудесная, да, и очень заботливо сооруженная. Многие были бы счастливы в такой оказаться. Но я не хочу. Не хочу, чтобы меня навсегда запомнили беспомощным и нуждающимся. — Ты несправедлив к ним. И к себе.

***

Разговор предсказуемо затянулся еще несколько мучительных часов. Документы, графики, цифры… Дорак пытался соблазнить его властью, которую Рокэ никогда не ценил, и безопасностью, которую он всегда презирал. Смешно, но он, похоже, искренне верил, что делает благое дело. Что всё это может помочь. До чего же наивными бывают порой даже самые лютые прагматики… К счастью, уже спустя полчаса Рокэ перестал слушать весь этот бред. К сожалению, причина была не в чудесном умении отключаться посреди диалога. Сначала по краям зрения поплыла до отвращения знакомая дымка. Дубовый стол, кресло, бутылка вина на столе – всё медленно размывалось, превращаясь в цветастые пятна. Затем таким пятном, – весьма неприятным, кстати, из-за своей разговорчивость, – стало и лицо Квентина. Рокэ моргнул, пытаясь сбросить наваждение. Увы, лучше от этого ни стало ни на секунду. — …ты должен понять, Карлос не может вечно держать твоё кресло в совете пустым. Рассудительный тон Дорака, обычно не вызывающий никаких эмоций, теперь резал слух так, будто он был старой, почти заржавевшей качелей. Рокэ закусил губу. Каждое слово отдавалось в висках электрическим разрядом. Тошнота, тяжелая и горячая, подступила к самому горлу. — Я... всё прекрасно понимаю, Квентин, — с трудом не поморщивись от того, как невыносимо громко прозвучал собственный голос, выговорил он, — Но сейчас я занят. Как видишь, мой график забит созерцанием заката. Дорак нахмурился, подавшись вперед. О, до чего легче всё было бы, если бы он просто хотел посадить его в кресло и сделать своей марионеткой. Но всё это омерзительное волнение… — Ты бледнее обычного. Говорю ведь, нужно вернуться в Кэналлоа, под присмотр нормальных врачей, а не этого... — Уходи, — Рокэ закрыл глаза, — Иди домой, Квентин. Или я велю Окделлу выставить тебя силой. — Окделл ушел, Рокэ. Ты сам его отослал. Дорак вздохнул, поднимаясь, и положил тяжелую папку на стол. Должно быть, в реальности это было едва слышно: Рокэ был уверен, что в нормальном состоянии не обратил бы внимание. Но сейчас… По нему словно с размаху зарядили тяжелым чемоданом. Квентин, однако, уже развернулся, чтоб уйти, и не увидел. — Подумай над документами. Я пришлю машину в четверг. Но и когда входная дверь наконец захлопнулась, Рокэ не испытал желанного облегчения. Тишина в доме оказалась не менее болезненной, чем голос Дорака. Теперь он отчётливо слышал надоедливое тиканье часов, гул холодильника на кухне, собственное прерывистое дыхание — и каждый этот звук был как удар по затылку. Что было особенно противно, Рокэ даже не мог пошевелиться. Любой поворот головы, не говоря уже о том, чтобы попытаться поехать за таблетками, грозил тем, что его просто вывернет наизнанку. Собственное тело, даже верхняя его часть, обернулось врагом. Так можно и всерьёз поверить в силу проклятий. — Эр Рокэ? Ваш гость уже ушёл?