Crimson hour

Прошло две недели после того вечера в Céleste. Четырнадцать дней притворства Винсентом Уиттманом, пока по его маске артиста расходились тончайшие трещины. Его ассистент Итан приобрёл постоянное выражение озабоченности, которое уже начало пробивать ему ранние морщины на лбу. Винсент пропустил два звонка от членов совета директоров. Его программная речь на технологическом саммите в Бостоне была, технически, безупречной — все нужные слова в нужном порядке, — но после него он не мог вспомнить ни единой произнесённой фразы. Ему должно быть не всё равно. Совет директоров, инвесторы, бесконечное представление под названием «человек, у которого есть всё». Он стоял снаружи Céleste по ночам. Не каждую. Только когда подкаста становилось недостаточно, а дом оказывался слишком тихим, и ему нужно было убедиться, что этот бар всё ещё существует, что вся эта история не была затянувшимся разрывом с реальностью, который его разум сконструировал, чтобы заполнить скуку. Он никогда не заходил внутрь. Просто стоял на другой стороне улицы, засунув руки в карманы пальто, и слушал музыку, сочившуюся сквозь стены. Винсент проводил часы, прокручивая в голове ту встречу и пытаясь разгадать, что имел в виду Аластор, когда в последний момент у подножия лестницы посмотрел на него и сказал: «У вас лучше вкус, чем я предполагал». Он отдавал себе отдалённый отчёт в том, что это не нормальное поведение. Что нормальные люди не запоминают интонации голоса незнакомца, не стоят ночами под чужими окнами и не перестраивают весь свой внутренний ландшафт вокруг слов, сказанных в баре, которому они угрожали. Он также отдавал себе отчёт в том, что ему всё равно. Особенность мозга Винсента заключалась в том, что он всегда хорошо распознавал паттерны. Именно так он построил VoxTek – замечал рыночные тренды раньше, чем их видел кто-либо ещё, знал, какие стартапы поглощать, а каких руководителей заменять. Его мозг был ужасен в умении просиживать заседания совета директоров и превосходен в умении соединять точки, которые не должны были соединяться, различать очертания чего-то ещё до того, как оно полностью сформируется. Именно поэтому, сидя в своём кабинете в одиннадцать утра в четверг со сто двенадцатым эпизодом в наушниках, его мозг сделал то, что умел. Он щёлкнул. «Существует особая разновидность высокомерия у человека, который верит, что его богатство защищает его от последствий, — сказал Аластор. — Разумеется, это не так. Оно лишь отсрочивает их. И эта отсрочка, как я успел заметить, делает последствия довольно занятными». Винсент замер. Эпизод был о нераскрытом убийстве в Луизиане в 1987 году. Сооснователь небольшой медиакомпании, найденный мёртвым при обстоятельствах, которые так и не получили объяснения. Дело заглохло. Партнёр принял компанию под своё единоличное управление. Построил на этом империю. Винсент слушал этот эпизод на повторе. Что-то в нём не давало ему покоя – то, как Аластор о нём говорил. Он открыл ноутбук и начал поиск. Убийство в медиакомпании, Луизиана, 1987 год. Имя всплыло быстро: Ричард Хартфельт. Бизнес-партнёр погиб в 1987 при подозрительных обстоятельствах. Ричард взял компанию на себя, расширил её, умер в 2016. Оставил её сыну. Винсент уставился на экран. Аластор унаследовал медиакомпанию от отца десять лет назад. Ричард Хартфельт умер в 2016. Жертва 1987 года была бизнес-партнёром Ричарда. Его мозг начал ускоряться. «Некоторые работы заслуживают того, чтобы их ценили, а не объясняли».  Аластор освещал в подкасте убийство, совершённое его отцом! Говорил о нём с ноткой восхищения. Его отец убил своего партнёра, избежал наказания, построил империю на крови. «Отсрочка делает последствия довольно занятными». О каких последствиях говорил Аластор? Был ли Аластор как-то связан со смертью собственного отца? Винсент открыл другие эпизоды. Начал делать заметки. Выискивать улики, которых раньше не замечал из-за рассеянности. Спустя время, которое показалось ему вечностью, Винсент откинулся на спинку кресла, посмотрел на свои записи и почувствовал, как в груди что-то встало на своё место – деталь, о существовании которой он не подозревал. Аластор не просто рассказывал об убийствах. Он изучал их. Он восхищался ими. Возможно, даже совершал их.

***

Винсент вызвал Итана и сказал, что до конца недели будет работать из дома. Итан спросил, всё ли в порядке, тоном, который ясно давал понять, что он уже знает. Не всё. Винсент ответил «да» и повесил трубку, прежде чем Итан успел спросить что-то ещё. У Винсента не было доказательств. Но его мозг соединил точки, и теперь он не мог этого не знать. В глубине души поселилась уверенность, которая казалась более реальной, чем любые данные за всю его жизнь. Эта мысль заставила его почувствовать себя более живым, чем за все последние недели. Он стоял в своей квартире, город раскинулся под ним, и он думал о руках Аластора, о том, как тот двигался по комнатам, о неподвижности в его глазах, когда Винсент схватил его за воротник. Он думал о человеке, который, вероятно, убивал людей, а затем рассказывал об этом в подкасте перед сотнями тысяч преданных слушателей, которые понятия не имели, что слышат признание, замаскированное под комментарий. В этой дерзости было нечто прекрасное. Винсент должен был узнать наверняка.

***

В первую ночь, когда он следил за Аластором, ничего не случилось. Винсент стоял снаружи Céleste, наблюдал, как Аластор выходит из бара в три часа ночи, и направился наверх. На третьем этаже зажёгся свет. Винсент простоял напротив двадцать минут, а затем поехал домой. Во вторую ночь Аластор ужинал с кем-то в ресторане в Вест-Вилладж. Винсент сидел у барной стойки и два часа наблюдал за их разговором. Они разошлись в одиннадцать. Аластор поехал на метро домой. Винсент проследовал за ним на расстоянии, которое сам себе внушал, что оно было незаметным. В третью ночь Аластор отправился в джаз-клуб. Оставался там до полуночи. Пошёл домой пешком. Винсент следовал за ним, ненавидя себя за это, но не в силах остановиться. Он понимал, что это безумие. Он был Винсентом Уиттманом. У него был частный самолёт. Одним звонком он мог доставить к себе домой кого угодно. А вместо этого он торчал на холоде, как какой-то извращенец. Жалкое зрелище. Но он не мог остановиться. Его мозг соединил точки, и теперь ему нужно было подтверждение так же сильно, как нужен воздух, – навязчивое состояние гиперфиксации, которое не отпустит, пока он не узнает правду. В четвёртую ночь Аластор не пошёл домой. Винсент чуть это не упустил. Он уже некоторое время стоял напротив Céleste, когда Аластор вышел в одиннадцать тридцать вечера. Раньше обычного. Он зашагал куда-то, и Винсент последовал за ним. Аластор пошёл на юг, затем на запад, в сторону набережной. Улицы становились всё тише. Людей становилось меньше. Винсент держал дистанцию, переходя на другую сторону улицы, когда это было возможно, стараясь выглядеть как человек, которому просто случилось идти в том же направлении. Они прошли кварталов пятнадцать, когда Аластор свернул в переулок. Винсент остановился у входа. Это был тот самый момент. Тот момент, когда любой человек с остатками здравомыслия развернулся бы и ушёл. Он вошёл внутрь. Он прошёл не больше трёх метров, когда чья-то рука возникла на его загривке и с силой впечатала его лицом в кирпичную стену. — Если вы пытаетесь следить за кем-то, следовало бы хотя бы убедиться, что он не знает об этом, мистер Уиттман. Голос Аластора был приятным, непринуждённым, тон человека, рассуждающего о погоде. И ещё он был очень близко, настолько близко, что Винсент чувствовал его слова у своего уха. А его рука на воротнике Винсента обладала той особенной уверенностью, как-будто он точно знает, сколько давления нужно приложить, чтобы удержать другого на месте, не перекрывая ему доступ воздуха. Лицо Винсента было прижато к грязной стене, он не мог повернуть голову. Его сердце вытворяло нечто сложное. И ещё у него встал. Прижатый к стене в переулке, который вонял мочой, с рукой возможно серийного убийцы на шее, и его тело, судя по всему, решило, что это самое возбуждающее событие в его жизни. У его психотерапевта с этим материалом будет полный разгул. — Я не… — Вы следили за мной несколько дней. — Давление усилилось на долю сантиметра. — На вас костюм за десять тысяч долларов, и вы ходите как человек, который ни разу в жизни не умел двигаться бесшумно. Так давайте пропустим ту часть, где вы мне врёте, и перейдём сразу к той, где вы объясняете, почему я не должен убить вас прямо сейчас. Мозг Винсента работал слишком быстро и одновременно слишком медленно – адреналин и жар руки Аластора на его шее боролись за контроль над его нервной системой. — Я хочу, чтобы мы стали партнёрами, — сказал он в кирпичную стену. — Я уже сказал, что не заинтересован. Вы либо глухой, либо глупый. Что из двух? Сердце Винсента собиралось проломить ему рёбра, если не замедлится. Ему нужно было сказать что-то, что заставит Аластора не убивать его. Ему нужно было сказать что-то правдивое. — Я как вы, — сказал он. Аластор замер. Рука на воротнике Винсента не двинулась, но в самом её качестве что-то изменилось – неподвижность хищника, который только что услышал нечто интересное. — Поподробнее. — Я убиваю людей. Я думал, что я единственный. Но потом я встретил вас и понял… я понял, что мы одинаковые. — Слова торопливо вылетали из Винсента, спотыкаясь друг о друга. — Ваш подкаст. Я переслушал все выпуски. У меня нет доказательств, но я просто знаю это нутром. — Умный мальчик, — сказал Аластор таким тоном, что сразу становилось ясно: умным он его вовсе не считает. — И вы вообразили, что это как-то расположит меня к вам? — Я думал, вы поймёте. — О, я прекрасно понимаю. — Давление ослабло на долю сантиметра. — Вы убиваете, потому что видите то, что хотите, и вместо того чтобы поработать над этим, вы просто берёте это. Потому что считаете, что всё вокруг принадлежит вам по праву. Я же убиваю потому, что некоторые люди этого заслуживают. Между этими двумя подходами существует весьма значительное философское различие. — Он отпустил воротник Винсента и отступил на шаг. — Повернитесь. Винсент повернулся и сложил руки перед собой, пытаясь и не в силах скрыть очевидную эрекцию на штанах. Лицо саднило там, где оно было прижато к кирпичам, и он чувствовал, как его щёки заливает краской под внимательным взглядом Аластора. Тот многозначительно посмотрел на промежность Винсента, а затем снова поднял глаза к его лицу. — Хм. Вы оказываетесь неожиданно занимательным. — Дайте мне имя, — выпалил Винсент. — Простите? — Я сделаю это. Прямо сейчас. Сегодня ночью. Назовите только имя, и я докажу, что могу. — Он говорил слишком быстро, он слышал, как говорит слишком быстро, но не мог остановиться. Аластор долго смотрел на него. Затем рассмеялся. — Боже мой. Вы серьёзно. — Абсолютно. — Вы готовы убить человека прямо сейчас, только по моему слову, просто чтобы доказать, что достойны моего времени. — Да. Аластор изучал его. Винсент стоял и позволял себя изучать – костюм, вероятно, испорчен, лицо расцарапано, руки дрожат от чего-то, что не было страхом. — Нет, — сказал Аластор наконец. Желудок Винсента сделал нечто неприятное. — Нет? — Если я позволю вам кого-то убить, мистер Уиттман, это произойдёт на моих условиях. — Он сунул руку в пальто, достал ручку и что-то написал на обороте того, что выглядело как чек. — А не в качестве отчаянного прослушивания в переулке. Винсент взял бумажку. — Четверг, одиннадцать вечера. — Аластор шагнул ближе, так что они оказались почти нос к носу. — Если вы способны следовать инструкциям, а это ещё большое если, тогда, возможно, мы обсудим, поддаётесь ли вы дрессировке. Дрессировке. Как собака. Мысль должна была вызвать отвращение. Вместо этого пульс взлетел от предвкушения. Аластор стоял так близко, что Винсент чувствовал запах его одеколона, а его глаза в плохом освещении переулка делали то самое – смотрели на тебя так, будто читали что-то, написанное за твоим лицом. — Но если вы явитесь пьяным, или опоздавшим, или в костюме, который стоит больше, чем большинство людей зарабатывает за месяц, я решу, что вы не настроены серьёзно, и мы больше не будем возвращаться к этому разговору. — Пауза. — Вам ясно? — Ясно. — Хорошо. — Аластор посмотрел на него ещё мгновение, и что-то прошло по его лицу – Винсент не смог прочесть что именно. — Вам стоит поехать домой, Винсент. Выспаться. И очень тщательно подумать, действительно ли вы хотите того, о чём просите. Затем он повернулся и ушёл обратно в темноту, а Винсент остался стоять в переулке с бумажкой в руке и с сердцем, всё ещё пытавшимся проломить рёбра, и с отпечатком кирпичной кладки на щеке. Аластор назвал его по имени. Он не мог объяснить почему, но этот маленький жест показался ему внушительным. Винсент поехал домой. Он долго стоял в душе под слишком горячей водой, а когда вышел, лицо в зеркале принадлежало кому-то другому. Или, возможно, оно впервые за много лет принадлежало ему. Он не мог сказать. Он сел на кровати с чеком в руке и перечитывал адрес снова и снова, пока не запомнил его наизусть. Четверг, одиннадцать вечера. Телефон лежал на прикроватной тумбочке, заваленный сообщениями, которые он не читал. Ничто из этого больше не казалось реальным. Реальным был отпечаток кирпича, всё ещё, вероятно, застывшим на щеке. То, как Аластор произнёс «дрессировке» – будто Винсент был проблемой, которую он ещё не решил, стоит ли решать. И тот факт, что совсем скоро Винсент встретится с серийным убийцей (который его ненавидит) в плохом районе и поможет ему убить человека – только потому, что этот человек назвал его «поддающимся дрессировке», и это, очевидно, теперь был его фетиш. К чёрту всё это.