Crimson hour

— Что такое искусство на самом деле? — Винсент понизил голос, будто доверял другу секрет. — Это паттерны. Повторения. Вариации на тему. Ему показалось, что зал затаил дыхание. — VoxTek понимает эти паттерны. С помощью нашего нового комплекта ИИ-решений вы можете воспроизвести их за секунды. То, на что раньше уходили месяцы и даже годы, теперь можно создать, пока ваш кофе не остыл. Новый творческий комплект VoxTek. Генеративный контент в масштабах, каких индустрия ещё не видела. Инструменты на базе ИИ, способные заменить целые команды сценаристов, видеомонтажёров, дизайнеров, актёров и сотни других профессий. Разумеется, он этого не говорил. Он говорил о расширении возможностей.  Винсент рассуждал о творческом конвейере и о том, как VoxTek его сжал: как то, для чего раньше требовалась студия, теперь требует лишь ноутбук; как то, для чего нужна была команда из сорока человек, теперь под силу одному. И каждое вычитание он подавал как сложение, потому что только такая формулировка делала эту идею приемлемой. Он произнёс слово «демократизация» и физически ощутил, как зал отозвался на него: триста человек задвигались на своих местах. Пожилая женщина в зелёном платье приоткрыла губы от изумления, забыв про бокал в руке. Молодой журналист в первом ряду опустил телефон на несколько градусов и подался вперёд, сам не замечая этого. Лысеющий мужчина в костюме, который стоил дороже, чем большинство машин, усмехнулся и хлопнул по спине одного из шести присутствующих членов совета директоров VoxTek. — Перемены даются тяжело, — продолжал Винсент. — Они всегда давались тяжело. Печатный станок. Автомобиль. Интернет. — Он небрежно пересчитал их по пальцам. — И каждый раз те, кто говорил: «это нас уничтожит», ошибались в своём прогнозе. Каждый раз следующим оказывалось нечто большее, светлое и прекрасное, чем то, что было до этого. — Кое-кто может назвать это трагедией, — лицо Винсента проделало что-то необычайное: оно смягчилось, будто он лично пережил бремя того, что создавал, и вышло с другой стороны не очерствевшим, а просветлённым. — Но мы, в VoxTek, называем это прогрессом. Он развёл руки в стороны и позволил своей стоваттной улыбке растянуть губы. — Доверьте нам начало новой эры инноваций! Аплодисменты были оглушительными.

***

Одна вещь, которую никто не знал о Винсенте Уиттмане — одна вещь, которую он не хотел, чтобы они знали, — заключалась в том, что у его маски артиста не было трещин. Не существовало момента, когда сценическая версия заканчивалась и появлялся настоящий он. Его улыбка была несущей конструкцией. Он отточил её настолько совершенно, что вопрос о том, искренняя она или нет, утратил всякое значение. Имел значение только результат. Их деньги. Их внимание. Их доверие. После презентации состоялся приём – тот вид роскошного мероприятия, которое существует исключительно для того, чтобы люди могли говорить другим людям, что они там были. Винсент искусно лавировал в толпе, пожимал руки, хлопал людей по плечам и оглушительно смеялся. Он запоминал имена. Это был один из навыков, который он усвоил рано, и он срабатывал каждый раз: люди устроены так, чтобы положительно реагировать на звук собственного имени в чужих устах. Рядом с ним возник операционный директор компании-конкурента – человек, чьё рукопожатие всегда длилось на одну секунду дольше положенного, чей разговор имел ту ноту отчаяния, из-за которой Винсент подсознательно его недолюбливал. Он заговорил о партнёрстве. Винсент выразил заинтересованность с тем же градусом энтузиазма, с которым рассматривают фотографии чужих детей, не дал ничего конкретного и двинулся дальше. Он был хорош в этом. Он был хорош в этом так долго, что маска артиста начала казаться ему частью его самого, которая была всегда. Просто в последнее время его жизнь начала ощущаться… бесцветной. У него было всё, о чём он мог мечтать, но ничто не заставляло его что-либо чувствовать. Винсент взял свежий напиток и встал у края зала на мгновение неподвижности – всё, что он себе позволял, один вздох между фразами. И в этот момент он увидел Верити Грин, которая с безжалостной решимостью пробиралась к нему сквозь толпу. Он убедился, что улыбка вернулась на его лицо, прежде чем она достигла цели. — Ты был хорош, — сказала она, поравнявшись с ним и схватив канапе с проходящего мимо подноса, даже не взглянув на него. — Я всегда хорош. Но спасибо. Она улыбнулась ему поверх своего бокала, играя с прядью светлых волос. На ней было красное платье, которое сидело безупречно, и она держалась в нём как человек, который точно знает, что это платье для неё делает. — Сколько раз ты произносил эту речь? — Вариаций на тему? Девять, десять. — Это заметно, — сказала она лукаво. — И тем не менее зал был в восторге. Ты слышала их аплодисменты? — Разумеется. Ты по сути сказал этим богатым ублюдкам, что они могут уволить девяносто процентов сотрудников, продолжая при этом загребать офигенные деньги. – Она скользнула взглядом по залу с тем оценивающим видом, который был у неё с тех пор, как он с ней познакомился два года назад на технологическом саммите в Сиэтле. Тогда она проводила исследование для документального фильма, а он согласился на интервью, которому не придал никакого значения до самого эфира, и оно оказалось лучшей рекламой за весь год. — Хорошее мероприятие, кстати. Много прессы. — VoxTek – медиакомпания. — VoxTek – технологическая компания, которая выучила слово «медиа». — Разницы нет. — Ага, конечно, — сказала она без тени убеждённости, уже переключаясь. — Я хотела кое-что с тобой обсудить. Один проект, над которым я работаю. — Она повернулась к нему лицом, и у Верити это означало, что она собирается сказать то, о чём размышляла уже некоторое время. — Документальный фильм, на грани с тру краймом. Я погрузилась в исследование несколько месяцев назад и наткнулась на один подкаст, который… — она замолчала. Её пальцы двигались по бокалу. — У меня нет правильного слова. Аналитика там такая, какой я никогда не встречала. Ведущий понимает криминальную психологию так, будто это для него личное. Винсент приподнял бровь. — Подкаст. Она направила на него свой бокал. — Выслушай меня. Это другое. — Как он называется? — «Crimson hour». — Она произнесла это так, будто название имело значение. — Ведущий представляется как Аластор. Он разбирает нераскрытые дела, текущие расследования, исторические убийства. Но то, как он о них говорит… — она слегка покачала головой, и по её лицу прошло что-то, что он воспринял как искреннее восхищение, а от Верити это было не случайной вещью. — Он заставляет тебя чувствовать себя так, будто ты находишься в той самой комнате, где всё случилось. Ты чувствуешь ковёр под своими коленями. Это завораживает. Тебе стоит послушать. — Я не особо слушаю подкасты. Ты же знаешь, у меня СДВГ, мне трудно… — Да, я знаю. Я тебе говорю: начни. — Она на мгновение коснулась его руки. — Я пытаюсь связаться с ним уже несколько месяцев. Я хочу привлечь его к фильму в каком-нибудь качестве. Консультантом или в кадре – на что он согласится. Но у него нет никаких соцсетей, нет контактной формы, ничего. Единственный способ связаться с ним это почтовый ящик, указанный на сайте, и я отправила уже три письма. — Письма, — недоверчиво переспросил Винсент. — В смысле, бумажные письма? У нас что, тысяча девятьсот тридцатый год? — Он старомодный. — Похож на чудака. — Он самый интересный человек в области тру крайма, и я слышала слух, что он может быть здесь сегодня вечером. Кто-то из его знакомых якобы уговорил его прийти. Я хочу представиться лично. Так сказать, привязать лицо к имени. — Её взгляд уже блуждал, сканируя лица. — Подожди, кажется, это он, — сказала Верити. Её голос изменился. Винсент проследил за её взглядом через зал, даже не подумав об этом. Они заметили его у окон. Первое, что бросилось Винсенту в глаза, – он выглядел как человек, прибывший из другой эпохи. На нём был экстравагантный бархатный костюм цвета бордо, а под ним безупречная белая рубашка. В правой руке он держал трость, напоминавшую микрофон, но больше похожую на аксессуар, чем на необходимость. Его тёмная кожа была гладкой и безупречной, в гармонии с густыми, роскошными тёмными кудрями. Изящные овальные очки сидели на переносице его вздёрнутого носа. В руке он держал бокал с красным вином и разговаривал с официантом – по-настоящему разговаривал, не так, как люди на таких мероприятиях говорят с обслугой: сквозь них, поверх них, а с полным вниманием к собеседнику. И официант смеялся над чем-то, что он сказал, с той беззащитностью человека, который не ожидал, что ему будет смешно. Верити двинулась, и Винсент последовал за ней, и тот человек увидел их приближение — или увидел Верити, — и его лицо распахнулось в чём-то ярком и приветливом. Официант поспешно убрался с дороги, и Винсент чуть не споткнулся, когда увидел эту широкую улыбку вблизи – такую яркую и ослепительную, занимавшую половину лица человека. — Мисс Грин, — сказал он прежде, чем она успела представиться, и это произвело именно тот эффект, на который он, очевидно, рассчитывал, — я надеялся, что мне доведётся встретить вас этим вечером. Аластор, очень рад знакомству, большое удовольствие. Я почитатель вашей работы по делу Харгроува. То, как вы шли по следу, было, честно говоря, более тщательным, чем всё, чего смогли добиться настоящие следователи. Вы сделали их работу за них и имели любезность прямо об этом не заявлять. Верити выглядела так, будто её стукнули по голове стулом. — Вы его смотрели. — Разумеется. — Он сказал просто. — Операторская работа была прекрасной. Расследование – исключительным. Большинство людей не заметят разницы между красивым документальным фильмом и тщательным. Вам удалось совместить и то и другое. — Я… спасибо. Это действительно… — Верити, которую нелегко было смутить, взяла паузу, чтобы перестроиться. — Я пыталась с вами связаться. Я отправляла письма. — Да, отправляли. Три штуки. Каждое убедительнее предыдущего, что говорит либо об упорстве, либо о превосходном ассистенте. — Уголок его рта дрогнул. — Я предпочитаю думать, что первое. — Это было именно первое. — Как восхитительно. — Сказал он тепло, как небольшой подарок. — Я ничего не обещаю, вы должны понимать. Я существо одинокое и по природе, и по предпочтению. Но я не неразумный человек. От разговора ещё никто не понёс убытков. Верити улыбалась настоящей улыбкой. Винсент это знал, потому что каталогизировал все её улыбки, и эта была той самой, которая заставляла её выглядеть на десять лет моложе. — Кстати, Аластор, это Винсент Уиттман, — сказала она, поворачиваясь. — Генеральный директор VoxTek. Винсент шагнул вперёд и сделал то, что делал всегда. Он включил на полную мощность улыбку, осанку и протянутую руку с той непринуждённостью человека, который ни разу в жизни не допускал мысли, что протянутую руку можно не пожать. Аластор просто посмотрел на него. Он взял руку и пожал её. Пожатие было безупречно корректным, что было почему-то хуже, чем если бы оно оказалось кратким или вялым, или чем-то, что Винсент мог бы назвать пренебрежением. Рукопожатие которое демонстрирует безупречные манеры человеку, которому он эти манеры оказывает из принципа, а не из искреннего уважения. — Мистер Уиттман. — Его голос был тёплым. Его глаза делали нечто иное. — Какой выдающийся вечер вы устроили. Одно только освещение, должно быть, стоило… — он на мгновение взглянул вверх, и это выглядело как искреннее восхищение, — …что ж. Огромных денег. У вас определённо есть талант к зрелищности. Ключевая нота была очень… — небольшая пауза, — …доступной. Винсент улыбнулся. — Благодарю вас. — Разумеется. — Уже поворачиваясь, едва заметно, обратно к Верити. — Итак, мисс Грин, вы упомянули в своём третьем письме — самом убедительном из трёх, если честно, — что документальный фильм будет исследовать, как бедность влияет на насилие. Как человек, выросший в Луизиане, я нахожу эту формулировку чрезвычайно интересной. — Именно это я и пытаюсь сделать главным фокусом, — сказала Верити. — Я так и думал. У вас очень верное чутьё для человека, которому к тому же приходится продавать свои работы стриминговым платформам. — Он произнёс это с заговорщическим теплом, которое включало её в шутку, а не делало мишенью. Верити рассмеялась. Винсент сказал: — Я, кстати, считаю, что между тру крайм контентом и… — Простите, — произнёс Аластор таким тоном, как-будто не столько просит прощения, сколько мягко ставит в известность, — мне очень хотелось бы услышать ваши соображения на этот счёт, я просто… — он снова повернулся к Верити. — …я хочу закончить мысль, пока она здесь. Вы писали в письме, что дело было… И они снова заговорили вдвоём, в лёгком ритме людей, нашедших общую тему для разговора. Винсент стоял на месте. Он держал свой бокал. Он не пил из него. Он улыбался, потому что улыбался всегда, потому что улыбка была не тем, что он включал и выключал, а тем, что носил на себе, но улыбка потускнела, и за ней что-то очень сильно затихло. «Доступной». Он перевернул слово. «У вас определённо есть талант к зрелищности». Он прокрутил в голове интонацию – она была тёплой, даже признательной. Он прокрутил паузу перед словом «доступной». Он подумал о том, что означает слово «доступный» применительно к программной речи. Что оно означает как прилагательное, которое человек выбрал из всех возможных прилагательных. Он взял ещё один напиток у проходившего мимо официанта, и попытался ещё дважды вступить в разговор. В первый раз он сказал нечто, что заставило Верити рассмеяться, и Аластор с терпеливым, вежливым вниманием дождался, пока Винсент говорил, а затем продолжил свою предыдущую фразу с безмятежной плавностью реки, которая на мгновение уступила камню. Во второй раз Аластор посмотрел на него прямо, целый такт зрительного контакта, и сказал: — Хм, — и перевёл взгляд. «Хм». Как звук, который издаёшь, когда кто-то сообщает тебе, что пойдёт дождь. Эта мысль заставила Винсента кипеть внутри, и тем не менее он чувствовал себя приклеенным к месту, наблюдая за представлением Аластора. Потому что это было именно представлением. Не человек, а нечто очень умное и опасное, притворяющееся человеком. Винсент узнал это, потому что это было так похоже на его собственное. Аластор удалился десять минут спустя. Он сделал это прекрасно — как, казалось, умел делать всё, — с таким изяществом, что сам его уход превращался в событие. Он сказал Верити, что она получит от него весточку – это было не обещанием, но чем-то достаточно близким к нему, от чего всё её лицо изменилось. Он произнёс её имя, когда прощался. «Мисс Грин» – так, будто в этих словах был вес. В конце он взглянул на Винсента, мельком, и сказал: — Мистер Уиттман. Выдающееся мероприятие. Он улыбнулся. Это была ослепительная улыбка, самое прямое, что он направил в сторону Винсента за весь вечер. Затем он повернулся и пошёл сквозь толпу, с тростью в руке, и люди расступались перед ним, даже не замечая этого. — Выдающееся, — повторил Винсент рассеянно. — Правда? — сказала Верити, глядя вслед Аластору с нескрываемым восхищением. — Я не ожидала, что он будет таким… тёплым. Винсент посмотрел на место, где только что был Аластор. — Тёплым, — сказал он ровно. — Да. Он был чудесен. — Она вздохнула – удовлетворённый вздох человека, который получил то, зачем пришёл. — Думаю, он согласится. Кажется, сегодняшний вечер сработал. Винсент кивнул. Он всё ещё смотрел на пространство у окон, которое уже заполнялось другими людьми, смыкаясь, как вода. «Доступной». «Талант к зрелищности». «Выдающееся». Слова легли в желудке камнями. Следующие полтора часа тянулись бесконечно. Он дал три интервью – два на камеру и одно для печати. Он говорил всё правильно. Смеялся в нужные моменты и серьезнел в нужные моменты и выдал журналисту из «Wired» цитату о будущем ИИ в креативных индустриях, которая, вероятно, попадёт в заголовок, – именно этого он и добивался. Он позировал для фотографий с главой крупной стриминговой платформы, с двумя членами своего совета директоров и с основателем технологической компании, которую VoxTek втихую поглощал, и на каждой фотографии он выглядел именно тем, кем был: человеком, полностью владеющим ситуацией этого вечера. За исключением того, что он поймал себя на том, что дважды проверил взглядом зал. Вон тот угол у окна, который теперь занимали другие люди. Последнее интервью он дал в одиннадцать. Его ассистентка возникла у локтя в 11:15 с выражением, которое означало: машина готова, вечер окончен. Винсент кивнул и проделал финальный круг: рукопожатия, «рад был видеть», «созвонимся» – ничего не значащие слова, которые и не должны были ничего значить, чистая социальная пунктуация, точка в конце предложения.

***

Чёрная машина ждала снаружи. Он сел внутрь, поднял перегородку, и город начал двигаться за окнами длинными яркими полосами. Винсент сидел с застёгнутым пиджаком, с галстуком на шее и с напряжением в груди, которое не хотел разглядывать. Телефон был у него в руке. Он не помнил, как достал его. Он посмотрел на экран. Он видел, как его собственный большой палец движется по стеклу, печатая, и в этом действии была отстранённость, будто он стоял чуть позади самого себя и наблюдал, как кто-то другой принимает решение, которое он не санкционировал. Он напечатал название. «Crimson hour». Сайт загрузился – скромный и тёмный, логотип, состоящий из одного текста, архив глубиной в четыре года, почтовый ящик и ничего больше. Он нажал на самый свежий эпизод. Описание состояло из трёх предложений о нераскрытом убийстве в сельской Луизиане в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Он прочитал его дважды. Он не был уверен, зачем прочитал дважды. Он нажал «воспроизвести». Голос из динамика телефона заполнил тишину машины – тот самый голос, из того зала, тот самый, который произнёс «доступной», и «выдающееся», и «хм». Он закрыл глаза и позволил голосу обволакивать себя. Он отключился от слов и сосредоточился на качестве голоса. Тёплый, богатый, глубокий. Он мог вообразить чеширскую улыбку Аластора на его лице, его изящные руки, двигающиеся в такт речи. Винсент вздрогнул, когда голос внезапно произнёс: — Некоторые работы заслуживают того, чтобы их ценили, а не объясняли. Винсент сидел на заднем сиденье машины, город лился за окном, голос звучал в темноте, и в груди у него было нечто, что он не мог разгладить, не мог разложить по папкам, не мог положить туда, куда он клал вещи, которых не существует. Оно сидело там. Это было ощущение двери, о которой он не знал, открывающейся в комнату, о существовании которой он не подозревал. Комната была тёмной, воздух был другим, и он ещё не мог разглядеть, что внутри, но чувствовал ветерок на лице. Он не выключил подкаст. Винсент сидел очень тихо с застёгнутым пиджаком и прямым галстуком, положив телефон на бедро, и слушал человека, который смотрел на него так, будто находил его недостаточным, рассуждающего о красоте вещи, сделанной настолько хорошо, что она сама становится собственным доказательством необходимости существования. Он слушал всю дорогу домой. Он всё ещё слушал, когда лёг в постель, положив телефон на подушку рядом с собой. Потолок был белым и пустым и не содержал в себе ничего. Винсент смотрел на него долго после того, как эпизод закончился, и тишина, пришедшая ему на смену, оказалась громче самого шумного банкетного зала, в котором он когда-либо бывал.