Crimson hour

В подкасте было двести тридцать семь эпизодов. Винсент знал это, потому что прослушал почти все за последние несколько недель. Не по порядку. Он просто нажимал «воспроизвести» наугад, возвращаясь к нему в неподходящие часы – в машине, в душе, на кухне, где голос Аластора заполнял каждую комнату так, будто всегда имел на это право. Вокс начал делать замечания. — Вы проиграли сто двенадцатый эпизод четыре раза за эту неделю, — сказал Вокс голосом самого Винсента. — Добавить его в ваш плейлист с избранным? — Нет. — А ещё вы слушали… — Вокс. Стоп. Наступила тишина. Умный дом замер вокруг него, созданный для того, чтобы удовлетворять любую прихоть хозяина. Винсент вздохнул и потёр глаза. В последнее время его безупречный дом начал напоминать тюрьму. Что с ним происходило? Винсент нажал «воспроизвести» на сто двенадцатом эпизоде. — Существует особая разновидность высокомерия, — произнёс Аластор из динамиков, стоявших дороже, чем большинство людей платят за аренду, — у человека, который верит, что его богатство защищает его от последствий. Разумеется, это не так. Оно лишь отсрочивает их. И эта отсрочка, как я успел заметить, делает последствия довольно занятными.

***

Винсент перепробовал всё в обычном порядке. Он спал с мужчинами и женщинами, чьи имена забывались к утру – это раньше работало как перезагрузка системы, а теперь казалось просто движением по инерции. Он работал по восемнадцать часов в сутки, и его ассистентка начала оставлять на столе ибупрофен, не дожидаясь просьбы. Он выпил достаточно виски, чтобы утопить проблемы человека поменьше, и обнаружил, что его проблемы, судя по всему, умели плавать. Убийство было крайним средством. Не с моральной точки зрения — здесь Винсент не питал сильных чувств, — а с практической. Его лицо слишком часто мелькало на обложках журналов, чтобы убивать могло войти в привычку. Он делал это прежде, несколько раз, когда чьё-то отсутствие служило определённой целью – обычно это были конкуренты. Но никогда ради развлечения. Сейчас ему требовалось что-то, что пробило бы белую пустоту в голове, встряска, которая разорвала бы петлю, которую его разум без спроса крутил уже несколько недель. Жертва оказалась настолько незначительной, что Винсент даже не удосужился придумать оправдание для её убийства. «Планирование» заняло два дня. Само действо несколько минут. После он стоял на парковке, где это случилось, и ждал того чувства, ради которого пришёл. Оно пришло. Более тонкое, чем полагалось бы, и исчезло прежде, чем он успел его ощутить, — как дым сквозь разжатые пальцы. По пути к машине он проверил телефон, сам не зная зачем. Нажал «воспроизвести» на случайном эпизоде и позволил голосу Аластора заполнить ту тишину, где должна была быть эйфория.

***

Винсент решил встретиться с проблемой лицом к лицу. Ему нужно было увидеть Аластора лично, хотя бы для того, чтобы понять, что именно в этом человеке пробралось под кожу и осталось там. Но он не мог позволить себе снова оказаться застигнутым врасплох. А что может быть лучше для понимания человека, чем заняться его исследованием? Наблюдательная инфраструктура VoxTek умела, помимо прочего, превосходно раскрывать то, что люди предпочитали скрывать. Винсент использовал её для поглощений, для сбора разведданных о конкурентах, иногда для личных дел. Он навёл её на Аластора, уроженца Луизианы, и принялся ждать. То, что он получил, по любым измеримым параметрам было почти ничем. Никаких соцсетей. Никакого цифрового следа в полном смысле слова. Подкаст с преданной аудиторией, распространившейся исключительно из уст в уста, и ведущий настолько намеренно отсутствовал в публичной жизни, что Винсент не смог найти ни одной чёткой фотографии. Либо Аластор был чрезвычайно осторожен и избегал снимков, либо нанимал кого-то, кто чистил интернет за него. Учитывая всё, что Винсент о нём узнал, оба варианта казались одинаково правдоподобными. Вот что он нашёл: десять лет назад Аластор унаследовал от отца медиакомпанию со старым именем и в течение года распродал её по частям – это кое-что говорило о его отношении к отцовскому наследию. Он жил один. В его собственности было здание в историческом районе, первый этаж которого он превратил в бар под названием «Céleste», где иногда играл на пианино и пел и где его, судя по всему, считали местной достопримечательностью. Его круг общения, похоже, состоял исключительно из тех, кто на него работал, и завсегдатаев «Céleste». За ним не числилось никакой заметной романтической истории и не было публичных связей. Если он и был опасен — а Винсент был в этом уверен, — он умел не оставлять следов. У его подкаста «Crimson hour» тоже не было профиля в соцсетях, зато форумы, посвящённые ему, насчитывали сотни тысяч участников. Это была та преданная и одержимая аудитория, за которую большинство медиакомпаний тратит миллионы, пытаясь сфабриковать, и почти никогда не добивается. Люди писали диссертации об отдельных эпизодах. Существовали целые ветки, где анализировали голосовые модуляции Аластора, его выбор преступлений и то, как он говорил об особенно изящных убийствах, которые называл «убийством, возведённым в ранг искусства». Единственной контактной информацией, которую Винсенту удалось найти после нескольких дней раскопок, оказался стационарный номер самого бара. Он позвонил немедленно. — Что? — ответил грубый голос. — Здравствуйте, меня зовут Винсент Уиттман. Я хотел бы переговорить с Аластором о возможном сотрудничестве… — Он не сотрудничает. Забудьте этот номер. Линия оборвалась. Винсент посмотрел на свой телефон ровно две секунды. Он перезвонил. — Слушай, приятель… — вздохнул голос. — Вы что, не знаете, кто я?! — самообладание, которым Винсент так славился, испарилось настолько стремительно, что он этого почти не заметил. — Мне нужно поговорить с Аластором. Немедленно! — Ничем не могу помочь. Забудьте этот номер, если вам дорого собственное здоровье. Снова гудки. Что ж, звучало зловеще. Чего Аластор не знал, так это того, что Винсент Уиттман построил свою империю на дверях, которые отказывались для него открываться. Ему нужен был другой подход. Что-то, что нельзя просто сбросить. Он снова взял телефон и сделал три разных звонка.

***

Хаск нашёл визитку, когда пришёл проверять запасы, – она проскользнула под дверь. Маленькая вещица кремового цвета с запиской небрежным каллиграфическим почерком и номером мобильного внизу. Он прочитал её один раз, положил на стойку и вернулся к подсчёту бутылок. Аластор пришёл в полдень — как всегда, — и обнаружил карточку там, где Хаск её оставил. Он поднял её. Прочитал. Отложил. Снова взял в руки, покручивая между пальцами. На карточке было написано: «Мистер Хартфельт, я слышал, у „Céleste” в последние несколько недель были трудности. Возможно, я смогу помочь. Полагаю, нам пора встретиться. Винсент Уиттман». Хаск наблюдал за ним из-за стойки, делая вид, что занят другим. — Проблемы? — Скорее любопытное развитие событий. — Аластор положил карточку на стойку и посмотрел на неё с выражением, которое Хаск видел, пожалуй, раза два за десять лет: под привычной приятностью таилось что-то ещё. — Похоже, у наших недавних неприятностей появилось имя. — Это насчёт проверок? Аластор поднял глаза. — Да. Подключи адвокатов к этому вопросу и к лицензии на алкоголь. Я хочу проследить каждый поданный документ. И выясни, у кого в городском совете есть связи с VoxTek. — Что будешь делать со встречей? Аластор подержал карточку между двумя пальцами и долго молчал. — Я буду гостеприимным хозяином, — сказал он.

***

Винсент прибыл в «Céleste» во вторник в два часа дня, потому что Аластор назначил именно вторник и именно два часа дня, и Винсент согласился, даже не дочитав сообщение до конца. Он спустился по лестнице в помещение с низким потолком, тёплое, отделанное тёмным деревом и наполненное янтарным светом. Вдоль стен тянулись кабинки с кожей, размягчённой долгим использованием. Барная стойка несла на себе красоту вещи, которая прожила достаточно долго, чтобы эту красоту заслужить. В углу виднелась маленькая сцена с пианино, на котором, судя по всему, действительно играли, а не просто держали напоказ. По стенам висели чёрно-белые фотографии – музыканты, артисты, люди, застигнутые в середине смеха, в середине песни, в середине чего-то, что имело для них значение. Пахло полиролью для дерева, табаком и временем. Винсент замер на нижней ступеньке и подумал: вот ради чего он продал свою медиаимперию? Аластор стоял за стойкой. Он не делал ничего особенного, просто стоял с бокалом в руке и той непринуждённостью, которая бывает у человека в комнате, принадлежащей ему всецело. На нём снова была одежда, на которую текущее столетие, казалось, взирало как на дело личного вкуса: полосатая бордовая жилетка поверх белой рубашки с закатанными до локтя рукавами и красный галстук. Он посмотрел на приближающегося Винсента, улыбнулся ярко и приветливо, и произнёс: — Мистер Уиттман. С точностью до минуты. Я ценю в человеке пунктуальность. Она говорит о том, что он считает важным что-то помимо собственного удобства. Винсент автоматически улыбнулся в ответ. Той самой улыбкой, которая срабатывала на трёхстах людях на пленарных заседаниях и ещё ни разу не давала осечки. Аластор скользнул по ней взглядом так, как скользят по пальто, которое кто-то забыл снять. Улыбка Винсента померкла. — У вас хорошее настроение. — Я всегда в хорошем настроении. — Аластор разлил напиток, не спрашивая разрешения, и поставил бокал на стойку. — Присаживайтесь. Винсент сел. Он взял бокал и отпил. Виски был исключительным. — Хорош? — спросил Аластор. — Да. — Разумеется, хорош. — Он подался вперёд, опираясь локтями на стойку, и посмотрел на Винсента всем весом своего внимания. Следующий вдох Винсента вышел не совсем правильным. — А теперь. У вас были напряжённые несколько недель, мистер Уиттман. Мою лицензию на алкоголь проверяют впервые за девять лет. Так чего же вы на самом деле хотите? И я настоятельно рекомендую вам говорить прямо. Та часть, где мы притворяемся вежливыми, осталась позади. — Я хочу вас, — выпалил Винсент. Наступила глубокая тишина. — В профессиональном смысле, — добавил он чуть позже. Аластор посмотрел на него с мягким выражением.  — Прошу вас, изложите свою мысль подробнее. — Ваш подкаст. Ваша аудитория. Ваше… — Он запнулся, осознав, как неубедительно это звучит теперь, когда он оказался с ним в одной комнате. — Я хочу с вами работать. — Вы хотели, чтобы я понял: вы способны дотянуться до того, что мне дорого, — сказал Аластор. — Вот к чему всё это было. Винсент посмотрел на него. — Я встречал таких, как вы, раньше, — продолжал Аластор всё тем же непринуждённым тоном. — Моим отцом был такой человек. И ваш, полагаю, был похож. — Не надо. Дело совсем не в этом. Мне нужно было привлечь ваше внимание, — выпалил Винсент с отчаянием. — Я предлагаю вам партнёрство. Вместе мы могли бы стать непобедимы. — Ха, этому не бывать. — Улыбка Аластора не дрогнула. — Однако кое-что мне хотелось бы понять. — Аластор посмотрел на него с той самой погружённостью во взгляде, о которой Винсент думал уже несколько недель. — Вас слушают миллионы людей, они готовы исполнить любое ваше желание. Ваше лицо на рекламных щитах. У вас больше денег, чем вы знаете, куда потратить. — Он дал этим словам повиснуть в воздухе. — Что именно, скажите на милость, я могу дать вам такого, чего у вас ещё нет, мистер Уиттман? Винсент молчал. — Знаете, человеку, который действительно чувствует свою силу, не нужно, чтобы об этом знал весь зал. — Он посмотрел на Винсента с чем-то, отдалённо напоминающим сочувствие. — Это изнуряет, не так ли? Нуждаться в таком количестве всего, чтобы просто ощущать собственное существование. Вы пригрозили тем, что я люблю, только чтобы заманить меня в комнату. — Аластор неторопливо повертел в руке бокал. — И всё потому, что не могли вынести, когда вас игнорируют. — Он поднял глаза. — Кто заставил вас чувствовать себя таким ничтожным? Ваш отец? Винсент, не думая, бросился на Аластора и вцепился рукой в воротник его рубашки. Ткань под пальцами была дорогой и настоящей. Аластор не двинулся с места. Не сделал шага назад. Не изобразил удивления. Он смотрел на Винсента с расстояния примерно пятнадцати сантиметров своими очень спокойными глазами и ждал с терпением человека, наблюдающего, как нечто приходит к выводу, к которому он уже пришёл сам. — Вы ничего обо мне не знаете, — выдохнул Винсент. — Я знаю, что вы не спали. Вы пили сверх меры. Работали слишком много, — его голос оставался неизменным. — Это написано у вас на лице. Я знаю, что вы слушали мой подкаст, скорее всего, целиком, что я нахожу… — он на мгновение задумался, подбирая слово, — …трогательным. — Он скользнул взглядом по руке Винсента, а затем снова поднял глаза. — Ваша маска не такая уж непроницаемая, как вам кажется, мистер Уиттман. — Не надо. — И я знаю, — продолжал Аластор, будто Винсент и не говорил, — что на самом деле вы сейчас не злитесь. — Не говорите мне, что я чувствую. Аластор выглядел так, будто что-то его тихо восхитило. — Можете сказать мне сами. Они стояли так близко, что Винсент видел золотистые искры в его глазах и чувствовал запах его одеколона. В этом человеке не было ни капли страха. Просто человек смотрел на него в ответ с терпеливым интересом исследователя, наблюдающего, как эксперимент подтверждает его гипотезу. Винсент отпустил его рубашку. Он отступил на шаг, тяжело дыша. Потом ещё на один. Его руки дрожали. Аластор не торопясь пригладил рубашку двумя пальцами и поднял свой бокал. — Ещё бурбона? — спросил он. Винсент уставился на него. Та вещь, которой он избегал целый месяц, которая скрывалась под одержимостью, под выпивкой, под убийством, которое его не удовлетворило, под подкастом, игравшим в пустом доме в час ночи, — она ворвалась в его грудь с силой существа, которое давно рвалось наружу и устало от того, что его игнорируют. Аластор был прав. Это была не злость. — Нет, — сказал Винсент. Голос прозвучал ровно. Он был этим слегка доволен. — В другой раз, возможно. — Аластор поставил бокал и посмотрел на него таким взглядом, как-будто его эксперимент дал именно тот результат, который он предсказывал. — Вот как будут развиваться события. Проверки и пересмотр лицензии исчезнут. В обмен я не предам огласке вашу маленькую выходку, а для человека, одержимого совершенством, это, надо полагать, был бы весьма занятный заголовок. Винсент долго смотрел на него. — А если я захочу увидеть вас снова? — Тогда я предлагаю вам найти способ, который не включает в себя угрозы тому, что мне дорого. — Аластор вышел из-за стойки непринуждённо, завершая встречу, которая прошла точно по плану. — Я провожу вас. Винсент последовал за ним к лестнице. У подножия Аластор остановился, обернулся и сказал: — Мистер Уиттман. Должен признать, у вас лучше вкус, чем я предполагал. Он произнёс это, глядя прямо на него. Затем повернулся и ушёл обратно в зал.

***

Винсент поднялся по лестнице в послеполуденный холод и остановился на улице с закрывшейся за спиной дверью, с равнодушным городом вокруг. Затем он достал телефон, вставил наушники, нажал «воспроизвести» на сто двенадцатом эпизоде и зашагал без особой цели. Голос Аластора звучал у него в ушах, пытаясь и не в силах заглушить то, что навсегда поселилось у него в груди.

***

Аластор запер за ним дверь и постоял в тишине «Céleste», а затем вернулся за стойку, налил себе ещё виски и сел с ним. Хаск материализовался из подсобки, как-будто ждал, не подавая вида. — Ну? — спросил он. — Он схватил меня за воротник рубашки. — Аластор посмотрел на свой бокал. — Не думаю, что он хотел этого. Хаск посмотрел на него. — И? — И всё. Он ушёл. — Аластор провёл пальцами по той самой рубашке, улыбнувшись про себя. Хаск налил себе что-то без спроса и опёрся о стойку. — Ты доволен. Аластор честно обдумал это замечание. — Пожалуй, да. Он остался после того, как Хаск ушёл, — что делал часто. «Céleste» была другой, когда пустовала. Он сел за пианино, не играя, просто положив руки на клавиши, как кладут руку на плечо того, кого любишь. Его мать научила его играть на подержанном пианино, на которое она копила восемь месяцев. Ему тогда было семь. Он сел на скамейку, долго смотрел на клавиши, потом посмотрел на неё и спросил: а что мне делать? Она засмеялась, села рядом и показала. Сейчас он сыграл несколько тактов старой песни, которую она напевала, когда готовила, – она впиталась в него задолго до того, как он узнал её название. Она любила музыку. Музыка была для неё особенной: не тем, что ставят фоном, а тем, что всегда заслуживает полного внимания.  Она работала на двух работах почти всё его детство. Деньги от отца приходили первого числа каждого месяца – хватало на аренду и продукты, и не намного больше. Отец никогда не звонил. Он был просто именем в банковском переводе, а впоследствии именем в завещании, которое пришло через адвокатскую контору, когда Аластору было двадцать три, вместе с ключами от дома, который он никогда не видел, и дарственной на медиакомпанию, о существовании которой не подозревал. Он сидел в кабинете адвоката, читал документы и думал о своей матери, к тому времени уже два года как мёртвой. Этот мужчина знал о его существовании всю его жизнь. Он произвёл расчёт, решил, сколько стоит сын в ежемесячных платежах, и ни разу не поинтересовался результатом. Он принял наследство. Деньги не вызывали у него сантиментов. Это было для тех, кто мог позволить себе оставить их на столе. Аластор знал о том, что его отец сделал с матерью, с девятнадцати лет, когда его мать, уставшая, больная и понимавшая, что времени у неё почти не осталось, рассказала ему правду. Она сказала это прямо, а затем попросила заварить чай. Он заварил, они сидели вместе, и она говорила о других вещах, и он ни разу не позволил ей увидеть, что это с ним сделало. Винсент Уиттман намеревался причинить боль месту, названному в честь матери Аластора, – памяти о ней, сохранённой в физической форме. И сидел напротив него с этими разноцветными глазами, с заметно рассыпающейся выдержкой, с не совсем устойчивыми руками, с растрёпанными волосами, и говорил «я хочу вас» человеку, у которого были все причины его ненавидеть. Он оставался, вне всяких сомнений, самым презренным типом мужчин. Он построил свою империю, у него было больше денег, чем у Бога, но он всё равно был одержим идеей заменить человеческое искусство имитацией и называл это прогрессом. Он посмотрел на «Céleste», на всё, во что Аластор вложил десять лет, превратив в точное выражение того, как должна быть прожита жизнь, и увидел в этом точку давления. И ещё он, сам того не желая, показал Аластору, что именно скрывается под его комплексом бога. А под ним скрывалось желание, сырое и не подвластное логике. И Аластор, к собственному удивлению, не находил это желание непривлекательным. Он натянул пальто, погасил свет, вышел на улицу и поймал такси. Он сидел на заднем сиденье, город проносился мимо, и он думал о человеке, который сжал его рубашку в кулаке и полностью потерял самообладание, и о том, как тот отступил, и о той половине такта перед словом «профессиональном», которая сказала ему всё, что нужно было знать. «Любопытно», — подумал он.