Бамбук

Шэнь Цзю задавался вопросом: что теперь ему делать? В голове стоял гулкий хаос, как будто кто-то разбил улей, и рой пчёл, злых, беспокойных, носился между висками, жаля в память, в сердце, в то, что ещё называлось разумом. Это чувство чем-то напоминало какофонию голосов на переполненном рынке — шум, от которого не спрятаться, вроде бы привычный, но тем не менее он мешал сосредоточиться на самом главном. И именно это раздражало до скрипа зубов.  Всю свою жизнь он служил. Верно, преданно, без лишних слов. Орден Юньмэн Цзян был для него не просто домом, не просто наследием — он был смыслом. Он был тем самым «ради чего», что выжигают в человеке с детства, пока не останется только «как прикажете» и «да, господин». В этом была суть Шэня Цзю. Нет, тогда — Цзян Ваньиня. Он был наследником. Главой. Мечом и щитом. А теперь… теперь он был никто. И впервые в жизни — свободен. И это чувство пьянило. До дрожи в кончиках пальцев, до какой-то жутковатой эйфории. Свобода, которую ему никто не давал. Он сам её забрал. Сам себе вырвал зубами, из-под чужой воли, из-под чужой власти, из-под навязанных оков. И не знал, что с ней делать. Впервые он мог быть не кем-то, а собой. Но кто он был? И что он хотел? Цзян Чэн задумался. Если откинуть всё, что навязывал орден, все цели, старания, отданные брату, родителям, ученикам… если вычеркнуть чужие ожидания — что оставалось? Он искал мечту. Свою. Настоящую. Хотел ли он семью? Наверное, это звучало красиво. Тихий дом. Чайник на огне. Чьи-то ладони в своих. Но внутри — пусто. Он не чувствовал потребности в том, чтобы быть любимым или любить. Он привык к одиночеству, как человек привыкает к холоду, сжавшись, терпя, пока оно не становится нормой. Кто мог сказать, когда он в последний раз по-настоящему доверял кому-то? Открывался? Смеялся без опаски? Он не помнил. А теперь у него было время. Много времени. Ни обязанностей, ни нужды кого-то защищать или спасать. И вот она — пугающая, жуткая пустота, в которой вдруг оказалось: у него нет мечты. И это осознание обожгло сильнее, чем плеть по спине. Ещё давно ему казалось, что человек, живущий бесцельно, самое бесполезное существо, которое могло существовать. По иронии судьбы он сам стал таким. Как говорят Юньмэнцы: «Вода сопровождает человека на всем его пути». Цзян Чэну нравилась вода, как она могла быть мягкой, так в то же время острой, способной сточить камень. В ней было нечто родное, почти утешающее. Её бескрайняя глубина, прозрачная непредсказуемость, вечное движение. Вода насыщает землю, служит питьем для живых, омывает раны, освежает в жаркие дни лета, она одна из составляющих жизни, без нее никуда.  И сколько бы Цзян Чэн ни смотрел на неё, в ней он находил то, что не мог найти в людях: честность. Вода не лгала. Не обещала. Не предавала. И ему хотелось быть похожим на течение воды, быть гибким и уметь принять форму чего угодно. Быть быстрым, напористым, неукротимым, но в тоже время тихим и ласковым.  Он хотел быть как течение — несломленным, свободным, живым. Не тем, кого направляют — а тем, кто сам выбирает русло. Текущим не туда, куда велят, а туда, куда зовёт сердце! Но в этом и была вся ирония — он никогда не умел быть водой. Он был штормом, бушующим в гневе, но потухающим внутри. Он разрушал, потому что не знал, как быть иначе. Он держал форму, но лишь потому, что в нём была выстроена целая плотина боли и долга. Сидя у берега, слушая, как вода лижет камни, он размышлял: а если бы ему позволили быть другим — стал бы он мягче? Мудрее? Нашёл бы в себе место для прощения? Или бы всё равно сжался в кулак, стиснул зубы и продолжал жить, как велели? Цзян Чэн наблюдал, как отражение луны дрожит в воде. Оно было хрупким, зыбким, почти нереальным. Как он сам. Сейчас он не глава ордена, не оружие, не имя, за которым тянется история поколений. Сейчас он просто человек у воды. И может быть, впервые за долгое время, просто живёт. Ветер тронул водную гладь, разогнав отражение. А он всё смотрел, не моргая. Потому что понял, если он и станет водой, то начнёт с того, чтобы позволить себе быть настоящим. «Ну ничего, найдется ещё ради чего пожить, а пока я просто позволю течению реки унести меня», – мысли лениво текли будто мёд.  Шэнь Цзю вздохнул, думая о своем имени. Честно ему не нравилось его нынешнее - с унизительным значением девятки. Одного имени хватит, чтобы остальные поняли его прошлое, кем он был. Шэнь Цзю… Это имя сейчас казалось чужим, слишком злым и жестким, и резало уши. Он пробовал назвать себя другим именем, но что-то не шло, пока на ум не пришло его родное. С губ сорвался тихий шепот, едва различимый от мягкого свиста ветерка. — Цзян Ваньинь? — на пробу сказав вслух, внутри него что-то звякнуло, крича: «Вот! Вот оно, моё, родное!». Его прошлое имя звучало непривычно, но до такой степени правильно, что у него не осталось сомнений. — Цзян Чэн, — он снова и снова прокатывал на языке свое имя, смакуя его на вкус. И не мог не остаться довольным. Легкая улыбка тронула его губы, а глаза за долгое время излучали спокойствие и умиротворение. Малыш Цзю уже умер и для него не имело значение, как теперь его зовут. Наверняка он его поймет.  Отряхнув свои одежды от земли, он встал и направился в лес найти себе еду. Долго блуждать по лесу не пришлось: нашелся куст голубики. Радостно хмыкнув, он опустился на корточки и аккуратно выдернул десяток ягод себе на руки.  Краем глаза Ваньинь заметил чистое озеро, из которого пил красивый и статный олень, стоявший недалеко от него. Цзян завороженно смотрел на животное, которое смотрело на него не моргая. Все звуки мира стали слышаться приглушенно, а взор сузился до одной точки. Он не замечал ничего вокруг кроме прекрасного оленя. Удивленно моргнул, когда тот стал приближаться. Дикое животное словно не боялось его, лишь заинтересованно шагало вперед.  Неожиданно холодный и мокрый нос уткнулся ему в руки, где он держал ягоды. Легко рассмеявшись, он позволил оленю съесть его лакомства. После того, как этот обжора, иначе его не назовешь, съел все, и даже позволил Ваньиню погладить его. Сей жест великодушия он оценил и еще раз напоследок нежно погладив, отошел шаг назад, позволяя оленю юркнуть обратно в лес. Скрылся он быстро, то и дело мелькая промеж листьев деревьев.  Простояв еще несколько мгновений, Ваньинь направился по своим делам, а точнее на охоту. С горем пополам он поймал кролика, разжёг небольшой костёр и начал разделывать тушку.  После плотного обеда, он подумал, неплохо бы обзавестись деньгами. Всё-таки кормить и одевать себя как-то надо. Пускай даже будет работа слуги, ему не привыкать, а потом когда станет достаточно сильным, станет бродячим заклинателем.  Твердо решив, что да как, Цзян, не спеша, поплелся из леса к той деревушке, которую заприметил у подножия горы.  Ноги сами привели к одному из публичных домов «Лотос», а на двери была вывеска с надписью: «Ищем музыканта». Ваньинь тупо стоял и смотрел завороженным взглядом, и не мог оторваться. Ноги не позволяли. Что-то внутри не давало ему и шага сделать. На этот раз он доверится своему сердцу. — Что-то ищешь, малыш? — мелодичный и звонкий голос прервал его мысли и он повернулся. Перед ним была девушка, скорее женщина, в красивом ханьфу, сделанным из хорошего шелка. Цвета не яркие, нежные идеально подчеркивающие ее красоту. Густой водопад иссиня черных волос был закреплен простой нефритовой заколкой. Особенно выделялись глаза, на которых виднелись красные стрелки, делающие ее черные глаза выразительными.   — Я увидел объявление о вакансии музыканта, — немного помедлил с ответом он. – Скажите, место еще свободно?  Молодая женщина изучающе на него посмотрела и хмыкнула.  — Да, а что хочешь работать у нас? В доме ночных бабочек? — она саркастично улыбнулась. На что Цзян Чэн лишь кивнул. Она цокнула, но повела его внутрь борделя.  На удивление бордель был чистым и опрятным. Заметив его удивление, она усмехнулась, а затем сказала. — Этот дом отличается от других многим. Можно сказать, что повезло с хозяйкой. Она ввела тут систему, которую все, на удивление, соблюдают.  Девушка, которую звали Аи, рассказала, что домом управляет госпожа Лин. Женщина с прямой спиной, тихим голосом и взглядом, от которого даже самые буйные мужчины предпочитали сразу отвести глаза.  Во-первых, уважение. Каждый, кто переступал порог «Лотоса», обязан был оставлять грубость и высокомерие за дверью. Здесь не было господ и прислуги — все равны перед чашкой чая и человеческим словом. Госпожа Лин не терпела насилия, крика или давления. Если кто-то забывал об этом, его провожали вежливо, но без права вернуться. А особо наглых пинком выкидывали телохранители, отвечающие за безопасность. Во-вторых, чистота и здоровье. Дом тщательно следил за состоянием своих работников. Раз в неделю приезжала лекарка, осматривавшая всех без исключения. Еда была простой, но сытной. Травяные чаи, масла для кожи, отдых — всё это предоставлялось без просьб. Те, кто хотел остаться здесь надолго, должен был заботиться о себе — и о других. В-третьих, тишина и анонимность. Имена здесь не спрашивали, а кто хотел сам говорил свое имя, никто не настаивает. Ни одна живая душа не осуждала за то, что кто-то приходил просто поговорить, или послушать музыку. Иногда люди оставались на ночь лишь ради мелодии или возможности поплакать, не стыдясь. Ваньиню тут нравилось: сестрички были милы с ним, госпожа Лин щедро платила, а самое главное он весь отдавался музыке. Еще в прошлой жизни у него была страсть к гуциню, но времени играть и наслаждаться этим у него не было. Сейчас же эта страсть и любовь к музыке возродились вместе с ним, требуя выхода, вот он и играл. Иногда, чересчур увлекшись, он резал пальцы до крови, но продолжал играть до конца. Вечерами он садился у окна и начинал играть. Его музыка не была весёлой, но в ней была искра жизни. Иногда кто-то плакал, не зная, почему. Иногда в зале становилось тихо, как будто сам воздух замирал, слушая, как знакомое для каждого человека льётся сквозь струны. У каждого была своя история, каждый невольно забывал кто он, была лишь музыка, которая была сделана из нежности, на которую Ваньинь, казалось, уже был неспособен.

***

Тяньлан-цзюня всегда влекло к людям, к их удивительной культуре и быту. К их крохотным, хрупким телам, что дышат и страдают, любят и умирают. В отличие от демонов люди жили мало, но за свою маленькую жизнь успевали столько всего сделать! Это его всегда удивляло и восхищало одновременно.  Тяньлан-цзюню тоже хочется однажды влюбиться и прожить со своей возлюбленной как можно дольше. Это было бы так романтично и красиво, как в романах о большой любви принца и принцессы. Так думал он, пока не встретил его. Неземная красота этого человека затмевала даже его, а глаза! Глаза! Были такого цвета зелени, в которой хотелось утонуть навечно и стать заложником этих двух очей! Тяньлан сделал бы это добровольно и даже преклонил бы свои колени перед ним, его личным божеством. Ни одному существу из трех миров не удавалось сломить его и тем более поставить на колени, но этот юноша одним коротким взглядом сделал невозможное, заставив его сердце стучать и трепетать. О! Как он был прекрасен, когда играл одному ему известную песню, наполненную такой нежной болью, что ему хотелось слышать его игру вечность.  Однажды, он набрался смелости и подошел к музыканту. — Приветсв.. — Не знакомлюсь. До свидания. Ах. Ему кажется или его действительно отшили..? Тяньлан-цзюнь был самым красивым демоном во всех трех мирах, красивее него, по его мнению, никого не было, кроме его божества конечно. Но ничего этот повелитель имеет терпение! Этот обязательно завоюет его сердце. Ну или Тяньлан станет его личной собачкой. Он не против.