Точка невозврата: По ту сторону

Мост тянулся над рекой серебристой дугой, упираясь в осеннее небо, затянутое низкими облаками. Где-то внизу, в серой воде, отражались огни набережной, но здесь, наверху, было холодно и пустынно — город только просыпался, а вместе с ним просыпалась чужая охота. Четыре чёрных внедорожника шли плотной колонной — два впереди, два сзади, а в центре, как бронированное сердце конвоя, тяжёлый Chevrolet Suburban с затемнёнными стёклами. Машины двигались с интервалом ровно в три корпуса, без рывков, без лишних перестроений. Водители прошли десятки инструктажей, и каждое движение было отработано до автоматизма. Алекса Рейд сидела на переднем пассажирском сиденье и смотрела в боковое зеркало, автоматически сканируя дорогу. Её взгляд скользил по отражениям, по теням за ограждением, по крышам встречных автомобилей. Всё чисто. Пока чисто. Она почти физически ощущала, как напряжение сворачивается у неё в затылке тугой пружиной. Три дня без нормального сна, три дня сменных маршрутов, подставных машин и фальшивых документов. И всё ради одной девочки. Алекса покосилась на зеркало заднего вида. Сзади, на кожаном диване, расположилась Софи Хартман. Десять лет. Дочь доктора Хартмана, ведущего биохимика, чьи разработки в области регенеративных тканей и паразитических организмов привлекли внимание не только Белого дома, но и других, менее добросовестных организаций. Умная не по годам, с длинными русыми волосами, заплетёнными в косу, и внимательными серыми глазами, которые сейчас были прикованы к планшету. — Мисс Рейд, а в Лэнгли есть хорошие кондитерские? — спросила Софи, не отрываясь от экрана. — Папа сказал, что после мы сможем купить торт. С малиновым муссом и белым шоколадом. — Я проверю, — ответила Алекса, чувствуя, как уголок губ непроизвольно дёргается в улыбку. — Но сначала — дело. Ты готова? Софи кивнула, поправляя на запястье тонкий серебряный браслет с едва заметной гравировкой. Доктор Харман лично попросил, чтобы девочка не снимала украшение. «Семейная реликвия», — сказал он тогда, но взгляд у него был слишком напряжённым для человека, говорящего о безделушке. Алекса не стала задавать лишних вопросов. Не её дело. Её дело — доставить ребёнка из точки А в точку Б живым и невредимым. Частный самолёт уже ждал в аэропорту. Через два часа они будут в Лэнгли. Ещё через четыре — Софи передаст браслет, а Алекса выдохнет и, возможно, впервые за неделю нормально поспит. Они въехали на мост. Мост был самым уязвимым местом маршрута — длинная прямая, никаких съездов, только узкие тротуары и металлическое ограждение, за которым — вода. Алекса на секунду подумала, что надо было настоять на другом пути, но время поджимало, а все объездные дороги стояли в пробках из-за утреннего аварийного ремонта. В этот момент передняя машина конвоя взлетела на воздух. Взрывная волна ударила по Chevrolet так, что Алексу бросило вперёд, пристёгнутый ремень впился в плечо. В ушах зазвенело, мир на мгновение рассыпался на осколки стекла и металла. Где-то сзади закричала Софи — резко, отчаянно, совсем по-детски. Шины завизжали по асфальту, водитель попытался вырулить, но вторая машина конвоя уже врезалась в отбойник, перекрывая путь. — Оставайся в машине! — крикнула Алекса, расстёгивая ремень и выхватывая пистолет. Но воздух в салоне стал густым и приторным. Сладковатый запах, похожий на перезревшие фрукты, смешанные с химией. Горло сжало спазмом. Глаза защипало, по щекам потекли слёзы — не от страха, от реакции слизистой. Газ. Из разбитого переднего внедорожника высыпали фигуры в тактическом снаряжении, без опознавательных знаков. Чёрная форма, глухие шлемы, автоматы на груди. Двое направились к Chevrolet, перешагивая через обломки. Их движения были точными, отточенными — никакой спешки, никакой суеты. Профессионалы. Алекса попыталась поднять пистолет, но руки стали ватными. Оружие выскользнуло из пальцев и упало на коврик. Сознание плыло, как в забытьи. Она слышала, как позади всхлипывает Софи, как девочка зовёт её по имени, и этот голос казался далёким, словно доносился из другого конца тоннеля. Дверь открылась. Сильная рука выдернула Алексу наружу, поставила на колени. Краем глаза она увидела кроссовки Софи, свисающие с сиденья. Белые, с розовыми шнурками. Девочка не шевелилась — газ добрался и до неё. — Слушай сюда, — голос был искажён фильтром противогаза, механический, безликий. — У нас два варианта. Перед лицом Алексы упал чёрный противогаз. Она с трудом подняла голову. Над ней стоял мужчина в полной амуниции, с автоматом на груди. Рядом другой держал за плечо Софи — девочка была бледна, её глаза расширились от ужаса, но она не плакала. Держалась. Смотрела на Алексу, и в этом взгляде читалась надежда. — Первый вариант: мы убиваем всех здесь. Всех твоих людей, девочку, тебя. — Голос звучал буднично. — Второй: ты надеваешь это на ребёнка, мы забираем её, и через сорок восемь часов она возвращается. Живая. За выкуп. Выбор за тобой. Алекса смотрела на Софи. В голове, сквозь туман газа, лихорадочно работал расчёт. Если они хотели убить — убили бы сразу. Не стали бы возиться с газом, с переговорами. Им нужна девочка. — Софи, — голос Алексы был хриплым, но твёрдым. — Иди сюда. Слушай меня. Она натянула противогаз на лицо девочки, поправила ремешки. Пальцы слушались плохо, но она справилась. Софи схватила её за руку — холодные, цепкие пальцы вцепились в запястье. — Ты будешь делать всё, что они скажут, — прошептала Алекса, наклоняясь к самому уху девочки. — Не сопротивляйся. Не плачь. Я найду тебя. Обещаю. — Мисс Рейд… — голос Софи дрожал, но она не заплакала. — Я буду ждать. Софи увели. Девочка обернулась на ходу, и Алекса запомнила этот взгляд — прощание, которого не должно было случиться. Машины захлопнулись. Двигатели взревели. Конвой исчез в утреннем тумане, оставив после себя только дым, осколки и запах газа. Алекса лежала на холодном асфальте, глядя в небо. Серые облака ползли над головой, тяжело, медленно, равнодушно. Сознание ускользало. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в темноту, — голос водителя, хрипящего в рацию: «Нападение… Дорога перекрыта… Требуется подкрепление…» Она очнулась в темноте. Металлический пол вибрировал, где-то слева монотонно гудел двигатель. Алекса лежала на боку, поджав колени к груди. Связанные руки затекли, лодыжки тоже — стяжки впивались в кожу, оставляя жгучие следы. Красный свет из щелей кузова рисовал на стенах дрожащие тени. Запах газа выветрился, сменившись запахом грязного металла, солярки и страха — того липкого, сладковатого страха, который въедается в одежду быстрее, чем кровь. Она попыталась сесть. Получилось не сразу. Газ сделал своё дело. Но Алекса была жива, и это было главное. Где-то впереди, за перегородкой, раздались шаги. Тяжёлые, размеренные. Не водитель, не охранник. Кто-то, кто не торопился, кто знал, что жертва никуда не денется. Дверь кузова отъехала в сторону. Внутрь ворвался холодный воздух, пахнущий снегом и лесом. Алекса зажмурилась на секунду, привыкая к свету, а когда открыла глаза — увидела его. Мужчина стоял на пороге. Высокий, широкоплечий, в чёрном тактическом комбинезоне без опознавательных знаков. Лицо — грубое, с глубокими шрамами на левой щеке, с тяжёлой челюстью и глазами цвета старой стали. Лысый. Он смотрел на неё без эмоций. Как на сломанную вещь, которую ещё можно починить, но не факт, что будут. — Рейд, — сказал он. Голос низкий, с восточноевропейским акцентом. — Драган. Тебе это имя ни о чём не говорит. Но Кеннеди вспомнит. Алекса молчала. Смотрела на него снизу вверх, не пытаясь встать, не пытаясь бороться — бесполезно. Драган шагнул внутрь, сел на корточки напротив. От него пахло порохом и холодом. Он протянул руку и медленно, почти нежно, провёл ладонью по её волосам. — Красивые, — сказал он. — Сильные. Жаль, что ты связала свою жизнь не с тем человеком. Алекса дёрнула головой. Драган не позволил — его пальцы сжались, удерживая её. — Не дёргайся, — спокойно сказал он. — Я не буду тебя насиловать. Я не буду пытать. Я солдат. А солдаты не воюют с женщинами. — Он отпустил её, выпрямился. — Но Кеннеди — другое дело. Он начал ходить по фургону — медленно, заложив руки за спину. — В Сомали, восемь лет назад, Кеннеди уничтожил мою лабораторию. Зачистил всех. Двенадцать человек. Моих людей. Мою семью. — Драган остановился. — Муса прикрывал отход. Я слышал выстрелы. Потом крик. Потом тишину. Я вернулся — Муса лежал лицом в пол, с пулей в затылке. А Кеннеди стоял над ним. В его глазах — ничего. Пустота. Он повернулся к Алексе. — Я уважаю его за это. Но я должен его убить. Не за то, что он сделал. За то, что он сделал меня тем, кто я есть. Он снова подошёл к ней, наклонился. — А ты просто оказалась не в том месте, не в то время. Ты выбрала не того мужчину. И теперь расплачиваешься за его грехи. — Он погладил её по щеке тыльной стороной ладони. — Нечестно. Но жизнь вообще нечестная штука. Алекса открыла рот, чтобы что-то сказать. Но Драган не дал ей сказать. Он ударил её. Кулаком в висок. Мир взорвался белой вспышкой, затем рассыпался на осколки. Алекса не успела вскрикнуть — сознание ухнуло в чёрную яму, такую глубокую, что даже боли не было. Только пустота. Драган выпрямился, поправил перчатку. Посмотрел на неподвижное тело. — Спи, — сказал он тихо. — Проснёшься — будем разговаривать дальше. Он вышел из фургона, захлопнул дверь. Двигатель взревел, машина покатила вперёд — в горы, к замку Шварценберг, к тому, что должно было случиться. Алекса не слышала этого. Она была в темноте, где нет ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Только холодный, тягучий сон. Но она проснётся. Она всегда просыпалась. А Драган будет ждать. Он умел ждать. Восемь лет ждал — подождёт и ещё несколько часов.